Фигуры набросаны не кое-как, с чёткостью. Сквозь контуры тел виднеются первоначальные геометрические линии построений. Видно боль, видно агонию, напряжённые в предсмертной судороге либо уже обмякшие мышцы. Углы башни не мешали, художник учёл и их; перспективные сокращения создавали иллюзию того, то это сам зритель стоит как бы в прозрачной многогранной клетке, снаружи которой валяются тела мёртвых и умирающих.
Арсений осторожно провёл кончиками пальцев по линиям, ожидая, что частицы угля останутся на коже, но нет: подушечки встретили гладкую поверхность. Сверху был нанесён закрепитель. Поодаль обнаружился и пульверизатор, трубка которого была забита чем-то, похожим на высохший прозрачный клей.
Разбрызгивал сверху на рисунок фиксатор.
Значит, всего лишь набросок. Он не планировал его завершать. А картина где?
Фонарик скользнул пятном света в дальний угол, над матрасом, и Арсений замер. Стена там была серая, запачкана углём – видно было, что художник несколько раз стирал и снова рисовал фигуру. Тело молодой женщины, изломанное, сквозь кожу торчит обломок ребра, руки вытянуты вверх, прошиты насквозь нитями. Она единственная прорисована очень тщательно – не острые, а плавные, сглаженные линии тела, даже подобие светотени на разметавшихся по полу волосах. Она головой к зрителю, и её голова почти у ног смотрящего. Женщина опрокинута на спину, будто лежит на покатой доске, склонённой к границе картины; раздвинуты согнутые в коленях ноги – но ей, пронзённой нитями, вряд ли есть дело до стыда. Голова, как и у многих, запрокинута, беззащитное горло, казалось, дрожит застрявшим криком. Изломаны страданием брови, раскрыты губы. Глаза зажмурены.
– Пытаться осознать – и ничего. Через неё смерть прорастает. Я видел, как она носила в себе смерть, а та прорастала сквозь горло, горло…
Арсений резко обернулся.
Тень стоял за его спиной, может, уже давно. Серый болванчик без лица. Вокруг мерцала глубокая багровая мгла. Сквозь неё размытым контуром виднелось окошко.
– Она тебе нравится. Мне тоже нравилась. Я её хотел. Но не так как эти уроды, не насиловать. Я хотел её красками. Знаешь такое?
Арсений медленно кивнул. Потом, подумав, что тень может и не видеть, ответил:
– Больше, чем думаешь.
– Я хотел её поймать. Прошить нитями, пропустить их через её руки. Увидеть, как через неё прорастает смерть. Понять её сущность. Суть смерти… Это было нельзя. Тогда я подстрою... сделаю! Чтобы девчонку... чтобы её избили. Скажу, Кукловод ей благоволит. За это не любят. Её изобьют, и я увижу... это ему надо, как смерть прорастает... сорняк...
Я нарисую…
Голос тени менялся. То низкий, уверенный, то отрывистый и высокий.
– А помешал, выходит, тот диабетик?
Тень едва заметно кивнул и заговорил высоким, рваным:
– Он мешает. Он защищает девчонку. Она должна стать произведением искусства. Зачем бинты? Зачем, они уродуют её кровоподтёки!
Тень пометался по башне, слепо вытянув вперёд руки. Потом бессильно их уронил, скорчившись. Арсений мельком понял, что вместо пальцев на концах рук бесформенные обрубки.
– Закончи за меня. – В тёмном, тягучем голосе тоска, страшная, безысходная, какая, наверное, была бы у сумасшедшего, глядящего в стену и верящего, что намертво в ней застрял, и не в человеческих силах его оттуда вытащить. – Ты хочешь того же, увидеть, как через них прорастает смерть. Знаешь, что ничего важней нет. Вы оба... Важно! – взвизгнул неожиданно, оборвав сам себя. – Смерть – важно! Если никто не поймёт… Сделай! Они внизу, мои краски внизу… Кукловод их даст. Он играет. Нельзя играть искусством. Я прячу под пол… Он заберёт, заберёт! Скорее прячь! Отнимет!.. Скорей!
Наваждение схлынуло. Перо стоял посреди комнатки, направив фонарик на рисунок умирающей женщины. Багровые пятна никуда не исчезли. Он мотнул головой. В башню через выбитое окошко просачивался ядовитый газ. Надо было торопиться. Быстро сделать фото рисунков со вспышкой – не до изящества, лишь бы запечатлеть. Много раз в башню не налазаешься.
И с каждым кадром, выхватывающим кусок «настенной росписи», ощущать, как просыпается всё то, что старательно давил в себе последние недели.
Это накладывает определённые обязательства.
…Он нашёл под наваленными досками люк, ведущий в крошечную комнатку под полом. Там валялись этюды в цвете, многие покрылись плесенью, на других ещё были различимы выписанные алым и чёрным мертвецы. Там же были тряпки, краски (три коробки непочатых), кисти. В зелёной бутылке из-под растворителя едва ли плескалось на дне.
Быстро погрузив всё в сумку и для верности запихнув туда же самую чистую тряпку, какая нашлась в завалах, он высунул голову из окошка.
– Сумку бросаю! – рявкнул вниз, швыряя сумку. Поймали в покрывало, Джим тут же её стянул, бросив себе к ногам.
…Спуститься удалось без происшествий, верёвка выдержала. Рой только проворчал сквозь зубы, что зря покрывало держали, но Арсений слишком устал для огрызательств. Болели пальцы, ободранные об кладку и стебли плюща, начало зверски рвать отходящие от обезболивающего ладони.
