— Баночку шпротов. Саныч, в настоящем прованском масле, сантиметров по тридцать великолепной колбасы типа «польская полукопченая» и по ма-а-а-ленькому кусочку хлеба, — смакуя, говорит Володя. — Всё это мы съели не стоя, а сидя. Сидя на великолепной площадке, на которой мы могли бы даже лечь. Но мы не захотели...
Ким отдохнул и уходит дальше на всю веревку. Теперь эта веревка называется «перила». По ней сначала поднимаются вверх Володя и Костя, потом своей верёвкой они вытаскивают рюкзаки: с рюкзаками здесь не пролезть. И тогда уже иду я, снимая карабины и выбивая крючья. Володе и особенно грузному Косте подниматься по веревке на руках тяжело. Они дышат, как паровозы. Начинает сказываться усталость, да и высота. Я же после выбивки крючьев так изматываюсь, что, добравшись до «лба», повисаю на веревке и беспомощно болтаюсь на трёхсотметровой высоте, как куль.
А впереди самый сложный участок маршрута, так называемые «оконные стёкла» — гладкие, отвесные стены с несколькими горизонтальными полочками, на которых при нужде может собраться вся группа. Общая высота этого участка метров сто двадцать, приблизительно высота Московского университета на Ленинских горах. В нашем измерении это четыре веревки.
Ким устал, но не хочет в этом признаться, не дает Володе идти первым.
— Саныч, — доказывает он. — я же больше всех отдохнул, я же давно поднялся, а он ещё не отдышался.
— Ладно, иди. — говорю я. — Володя сменит тебя на втором «стекле». Ты не выкладывайся, работы еще много, тебе силы надо беречь больше всех.
Ким идёт, бьёт крючья, лезет, лезет и лезет.
В одном месте он никак не может найти зацепку. Крюк забить тоже некуда. Ким шарит по скале руками, ещё и ещё раз просматривает её, но ничего не может найти.
— В-о-он трещина. — показывает Машков на скалу метрах в двух над нами.
— Я вижу, — говорит Ким, — но при моем росте до нее не дотянуться. И ты не достанешь, даже Костя. Дай, Володя, я на тебя встану — не отводит глаз от трещины Ким.
Машков подставляет ему спину. Ким забирается на него.
— Выпрямляйся. — командует Ким.
Володя послушно выпрямляется. Ким
тянется изо всех сил, но дотянуться не может. Тогда он говорит:
— Володя, я встану тебе на плечи.
Трикони ботинок впиваются в плечи
Машкова. Он морщится, но молчит.
— Эх. совсем чуть-чуть!.. Три сантиметр«! — стонет Ким.
— Вставай на голову, — говорит Володя. — Стой! Пусть Саныч капюшон накинет.
Я накрываю ему голову капюшоном пуховки, и Ким железными острыми три- конями встает на голову Володи. Тот только зажмурился. Ким забивает крюк и радостно кричит:
— Порядок! Сейчас верёвку накину, вы меня подтянете!
После этого участка Ким уступает дорогу Володе. Тот идет спокойно и надёжно, но медленнее Кима. Я поглядываю на солнце. Оно приближается к горизонту. Лучи его уже не греют, и нас всех, ожидающих своей очереди подъема по перилам, начинает колотить дрожь. Для тех, кто не идет первым, альпинизм — это умение спокойно переносить и течение получаса удары осколков льда, летящих градом из-под ледоруба товарища; терпеливо ждать, когда всё это кончится.
«Оконные стекла» позади. Мы поднялись над ледником почти на полкилометра. Всё тело ломит от усталости. Голова словно набита ватой. Во рту пересохло. Чувства притупились. Но в то же время ты мобилизован до предела и забываешь обо всём, кроме одного — ты твёрдо знаешь, что тебе надо делать. Ибо... обратного пути нет. А впереди...
Впереди крутой лёд с островками зализанных скал. Лед натёчный, он плохо держит кошки, совсем не держит ледовых крючьев, и в нем очень плохо вырубать ступеньки — натёчный лед как стекло, в нем нет вязкости, и он скалывается линзами.
Первым выходит Ким. Он должен подняться до скального острова метров пятнадцать по льду и там поискать пути — то ли по скалам, то ли по льду в обход острова. Я довольно паршиво стою на остром ледовом гребешке и страхую Кима через скальный крюк с карабином. Он быстро поднимается по льду на передних зубьях кошек. В правой руке у него айсбайль, в левой — крюк. Ким цепляется за лед не только кошками, но еще клювом айсбайля и ледовым крюком. Вот он добрался до низких обледенелых скал, но зацепиться не за что, скалы заглажены и зализаны. Он судорожно ищет хоть какую-нибудь трещину, но не находит. Наконец Ким, балансируя, тянется рукой к заднему карману, где у него молоток. Мы ждём. Ким долго выстукивает скалу, словно Доктор больного. Ноги у него дрожат. Раздается звук забиваемого крюка, но звук глухой и не сулит ничего хорошего. Ким оборачивается ко мне.
— Саныч, крюк ненадежный. По скалам не пройти, я иду в обход.
Он и так уже ушел слишком далеко от моего крюка, а теперь Ким обходит скалу и скрывается за ней. Верёвка медленно ползет вверх. Время тянется нестерпимо долго. Кима не слышно. Крючьев он не бьет. Потребовать от него, чтобы он забил еще крюк, — значит только помешать ему, ведь Киму виднее. Допущен просчет, нарушены правила страховки.
— Ким! — кричу я. — Верёвки осталось пять метров!
Ким молчит, веревка медленно ползет к нему.
— Ким, верёвки два метра!
Опять молчание.
— Ким, верёвка вся!
