Руководить восхождением будет Иван Дмитриевич Богачев. Он тоже не наш, не университетский, заведует научно-исследовательским институтом, но у них с Хохловым какие-то общие научные интересы, и они старые друзья. В прошлом году вместе шли на пик Коммунизма, да не дошли из-за этих самых австрийцев, которых пришлось спасать. Для своих пятидесяти лет Богачев выглядит отлично. С годами люди при небольшом росте часто полнеют, Иван же сух и строен. Зимой каждую неделю бегает на лыжах «тридцатку», летом — кроссы.
Рем Викторович поселился в палатке вместе с сыном Митей, студентом физфака МГУ. Они быстро устроились, Рем Викторович переоделся в шорты, ковбойку, белую шапочку с козырьком и вышел на солнышко обозревать лагерь. Иван Богачев и Андрей Мигулин, на редкость широкий в плечах парень, возились с лазерным телефоном, привезенным сюда для испытания. Есть идея установить один из этих небольших аппаратов на плато и наладить по лазерному телефону связь с лагерем на Фортамбеке. Но что-то там у них не ладилось. Хохлов подойдет к ним, постоит, сложив руки на груди, посмотрит и молча отойдет. Высокий, худощавый, подтянутый.
Я сижу, снимаю шкурку с улара, горной индейки, как альпинисты называют эту птицу. Подходит Рем Викторович.
— Как птички? Интересно получается?
— Очень. Любопытная вещь — приспособляемость к экстремальности. Собственно, никакой экстремальности для живущих здесь птиц нет, они существуют в оптимальных для них условиях.
— Ну да, — высота экстремальна только для нас и для белых мышей Машкова.
— Совершенно верно. А помести этого улара в Московский зоопарк, это и будет для него самые, что ни на есть экстремальные условия. Но в чем суть этой приспособляемости? Вот что хочется понять.
Рем улыбается, молчит, думает о своем, а потом говорит:
— Когда будет написана статья, копию сразу мне. Будем ходатайствовать об учреждении трудов нашего отряда.
Смотрю на его довольное лицо и думаю о той невидимой и в то же время непреодолимой преграде, которая отделяет меня от этого человека. Высокий лоб без залысин; густые темные волосы зачесаны назад; седины в волосах и бровях не видно; лицо с морщинами и складками, свойственными пятидесятилетнему возрасту; не очень веселые глаза; добрая улыбка... Невидимая завеса состоит, наверное, из загадочности, таинственности, окутывающих для меня Рема Викторовича. Скажем, вот Нурис Урумбаев. Смотрю на него и, как мне кажется, понимаю, что он думает, что чувствует, как он устроен. А Рем Викторович — загадка. Чувствую только исходящую от него доброжелательность.
Он отходит к палатке Володичева, который возится со своими приборами, готовя их к выходу. Завтра мы с ним уходим в акклиматизационный поход на вершину Камень (5000 м). Хохлов долго стоит молча возле Николая Николаевича, держа себя за локти, потом так же тихо и коротко разговаривает с ним о чем-то.
В прошлом году была история с этими приборами. При раскладке груза достался Рему Викторовичу радиоактивный какой-то аппарат. А он не знал, что несет в рюкзаке, и клал его на ночь себе под голову.
Стоит Рем передо мной в своих шортах, смотрит, как работает Коля, а мне вспоминаются различные истории, связанные с ним. Надо сказать, о Хохлове ходит уже немало легенд. Но вот история из первых уст.
Есть у нас один общий друг, альпинистский доктор. Он, наверное, будет недоволен, если я здесь назову его имя, пусть он будет Лёней. Этот Лёня бывал с Хохловым в альпинистских экспедициях. Помню, одно время собиралась у Лёни «на вторники» университетская братия — Толя Нелидов, Вадим Самойлович, Слава Цирельников, Борис Лакшин, Саша Усатый. Леня старше нас, он читал нам свои фронтовые рассказы, а мы их обсуждали.
И вот однажды Леня пришел к Хохлову на прием как к ректору МГУ. Тот его приветливо встретил, усадил, и Леня, чтобы не тратить зря времени Рема Викторовича, сразу приступил к делу:
— Ты знаешь, Рем, что у меня детей нет, а вот у моего фронтового друга есть дочь, и я хочу тебя просить устроить её учиться в университет. Помоги, пожалуйста.
Хохлов помолчал, а потом спросил:
— Как ты себе это представляешь?
— Тебе виднее, — ответил доктор, — откуда мне знать, как это делается.
Тогда Хохлов сказал:
— Леня, зачем ты ко мне пришел?! Неужели ты не понимаешь, что я не могу этого сделать?! Я должен просить декана. Допустим, он мне не откажет, но тогда и он может просить меня о чем угодно...
«И знаешь, Саша, — рассказывал мне Леня, — тут я вдруг понял, какого я свалял дурака, поддавшись уговорам моего друга. И так мне стало стыдно, что тут же сказал об этом Рему».
— Хорошо, что ты это понял, — ответил Хохлов, и они расстались друзьями.
Известен мне и другой случай. Человек по научным делам должен был лететь в Америку. По науке все сложилось хорошо и вдруг — стоп, не проходит он по анкетным данным. Заменили другим. Тогда тот, первый, пошел на прием к Рему Викторовичу. Хохлов выслушал его, расспросил обо всем, что касается науки, и сказал: «Вы поедете. Я беру ответственность на себя». Поверил человеку. И поездка прошла с большим успехом.
