Сегодня проводил наверх Юру Арутюнова. Он пошел на плато вести свои гляциологические наблюдения. Веселый пошел, счастливый! «Приходи, — говорит, — Санечка, на «Восток», гостем будешь». Завтра туда же выходят для акклиматизации и исследований гляциологи Дюргеров, Урумбаев. С ними ребята из спортгруппы. Надо и мне идти. Теперь, после Камня, должно быть полегче. Не помру же я на тренировочном выходе. А если и помру, не самая плохая будет смерть. Мне вспомнилось почему-то, как в доме творчества Союза писателей сидел я в столовой за одним столом с очень старым писателем. Ему было восемьдесят девять лет. Совершенно беспомощный, плохо уже соображал, заговаривался, всё ронял, и мне приходилось заправлять ему за галстук салфетку, чтобы он не пачкал свой костюм. Я пошел в библиотеку, нашёл его книгу и стал читать. Она была полна задора, огня, искрометного остроумия. Написана книга шестьдесят лет назад, в первые годы советской власти. Как мне стало тогда грустно... Лучше уж остаться в горах. Что и случилось с Юрой. Но тогда я не знал, что Юра уходил навсегда.
Теперь, спустя полгода, я думаю иначе. Юра Арутюнов получил желанную вершину ценой своей жизни. Не слишком ли дорогая цена? Я жив, вижу и слышу мир, воспитываю сына, хожу на работу, читаю, пишу... А его нет. Что может быть дороже жизни, дарованной нам Великим Случаем? И вправе ли мы распоряжаться жизнью, данной Богом? Может быть, и есть на свете вещи, что дороже жизни, скажем, самый любимый человек. Родина, убеждения, честь... Но ведь здесь не было такой альтернативы. Подвиг ради науки? Да. можно и так сказать, но наука не требовала от Юры его жизни. Говорили: «Преждевременно ушел от нас...» Ушёл. Очень далеко. Уходит все дальше и дальше. Что греха таить, начинаем забывать. Со временем всё чаще и чаще отпускает эта боль Помню, меня страшно поразило, что в день гибели Юры ребята, сидя на корточках, ели воблу и смеялись. В тот самый день Юра впервые был забыт на несколько минут. Потом на часы, на недели, а через несколько лет мы можем не вспоминать о нём и месяцами. Жизнь не останавливается, живут вдовы, осиротевшие дети, потерявшие детей матери, возлюбленные... Живу и я. И не могу сказать, что мир для меня стал иным. Нет. И альпинизм тоже. В том-то и дело, что все мы прекрасно знали и раньше, что альпинизм не риск, альпинизм — искусство с помощью опыта, техники и тактики устранять всякий риск, малейший риск. Юре ли не знать этого, мастеру спорта, профессиональному горноспасателю? Так как же так?! В чем же дело?!
14 июля 1977 года.
Сегодня к нам в палатку заглянул Иван Дмитриевич Богачев. Нуриса не было. Я посадил Ивана на кусок поролона и сказал:
Хочу задать тебе один вопрос. Работа экспедиции в самом разгаре, каждый занимается своим делом, каждый что-то копает, ковыряет, но в науке мы никак не связаны друг с другом. Ты не знаешь, чем занимаюсь я, а я совсем не представляю себе твоих задач. Никакого общего разговора у нас по науке не было и, видно, не будет. Можешь ты мне популярно объяснить, для чего все это нужно? Иван засмеялся, сморщив свой округлый и облупленный уже нос.
— А ты знаешь, что сказал по этому поводу Максвелл?
— Откуда мне знать?
— Он сказал: «В науке был сделан большой шаг вперед когда убедились, что не следует начинать с вопроса »а для чего это нужно?».
— Это ты брось, Ваня, я отлично знаю, что ты человек земной, сугубо практического склада, что ты всегда занимался вещами чисто утилитарными, тут же находящими применение. Недаром ты лауреат Ленинской и Государственной премий. Я серьёзно. Хочу знать, какую роль могут играть мои птички, мое чисто фаунистическое исследование в общих задачах нашей экспедиции. И каковы задачи самого нашего отряда?
Богачев уселся поудобнее.
— Рем Викторович придает большое значение комплексным исследованиям высокогорья, — начал говорить Иван своим тихим вкрадчивым голосом, — ты же понимаешь, что на такие исследования способны только альпинисты. Пусть каждый из нас работает над своей темой. Я думаю, он потом посмотрит, кто что сделал, как сделал и тогда направит на главное, найдётся место и для твоих птичек.
— В чем оно, в чем главное?!
— У Рема широкие интересы и такой размах, что ты не можешь себе представить.
— Это я слышал. Очень хорошо. А конкретно? — наседал я.
