Раздал своё снаряжение, которое приготовил и привел в порядок ещё неделю назад. Поскольку Володичев ушёл, мне приходится выполнять его обязанности, хотя официально меня на это никто не уполномочивал. Хлопот много, птицами заниматься некогда. Сижу на рации, узнал, что Иван Богачев заболел и спускается, сегодня должен прийти. Дошел только до Парашютистов. Так же было бы и со мной, Иван сильнее меня, он высотник. Как теперь без Ивана? Кто будет с Ремом? Никакого чёткого плана нет. Всё будет решаться там, на месте.
Сижу на камне с Широковым, держу в руках рацию, ждём связи.
— Нехорошо, что не было у них шеститысячной акклиматизации, — говорит Юрий Михайлович, — для акклиматизации надо подняться на «Восток» и спуститься сюда. Что за акклиматизация на месте?
— Недаром Иван не потянул, — согласился я.
— Трудное у меня положение, Сан Саныч. Вроде бы вы не входите в мою епархию, экспедиция научная, но ведь Рем пойдет на вершину. А его никто не выпускал...
— Думал я об этом, Юрий Михайлович, и не раз уже, — отвечаю я и рассказываю Широкову о нашем разговоре с Машковым.
— Научно-спортивная экспедиция дело новое, — как бы размышляет про себя Юрий Михайлович, — всякое новое дело требует основательного продумывания. Ведь опыта такого еще нет. Машков вошел в конфликт с альпинизмом. Пока я вижу только явное противоречие между ведением научной работы и альпинизмом. Надо искать пути к разрешению возникшей здесь двойственности.
—А вы бы поговорили с Хохловым.
—Говорил, Сан Саныч, говорил. Не советовал ему идти без акклиматизации.
—Ну и что?
—Ответил, что другого выхода у него нет, он торопится, ему надо быть скоро в Москве.
—Торопиться в таком деле...
—Вот и я говорил о том же, а Рем ответил, что, может быть, на вершину они не пойдут, поработают на плато и вернутся.
—Вряд ли... — усомнился я.
—Вот и я так думаю. Очень уж он заводной. Помню, лет двадцать назад в МГУ было много несчастных случаев в альпинизме и альпинизм прикрыли. Рем тогда еще не был ректором. Так он стал нам предлагать взамен альпинизма то ловлю тигров, то подводную охоту, то парашют. И что вы думаете? Прыгал с парашютом и подводной охотой тоже занимался. Один раз ехали мы к Чёрному морю, так он вел машину двадцать восемь часов подряд. Это у него в характере, не остановится на полпути.
Боюсь, что читатель, прочтя последние строки моего рассказа, опять задаст этот сакраментальный вопрос: «Зачем?»
Совершенно ясно, что Хохлов шел на вершину как спортсмен, а не как ученый. И подвигом ради науки не объяснить его чисто альпинистское восхождение. Так для чего же он шёл к вершине? Для чего преодолевал нечеловеческие трудности? Почему не берег свою жизнь? Надо разобраться в этом, понять, попытаться понять Рема Викторовича. Без этого рассказ о нем не имеет смысла. Но ответить на эти вопросы непросто, ох, непросто! Но и не ответить нельзя.
В одной из своих книг я уже пытался понять суть альпинизма. Призывал на помощь многих выдающихся людей, занимавшихся альпинизмом, и на нескольких страницах цитировал мысли и высказывания С. М. Кирова, академика И. Е. Тамма, Антуана де Сент-Экзюпери, всемирно известных альпинистов Евгения Абалакова, Чарлза Эванса. Герберта Тихи и многих других. И что же? Однозначного ответа так и не было найдено, альпинизм для каждого из них означал своё. Сколько людей, столько и ответов. На вопрос, что двигало Ремом Викторовичем на пути к вершине в семь с половиной тысяч метров, мог ответить только он сам.
Нам остается лишь размышлять и предполагать. Для того, чтобы хоть как-то приблизиться к пониманию дела, я пробовал задать эти самые вопросы себе: «А почему ты стремился к вершине? Ты остался в живых, так и ответь людям, что тебе там было нужно. Ты что, никогда не бывал на вершинах? Раз сто пятьдесят...» И, загнав себя в угол, я вынужден был ответить: «Не знаю». А потом: «Мне хотелось Очень хотелось!»
Но ты же «человек разумный», а не птичка божья, ты можешь объяснить свое желание, — вступал я в отчаянный спор с самим собой.
«Сложно... Здесь много всякого. Хорошо, попробуем. Первое, что лежит ближе всего: мне уже пятьдесят, поэтому хочется быть молодым и доказать себе и окружающим, что ты можешь всё, что мог раньше. И даже более того. При сём я понимаю всю бессмысленность такого желания».
«Ладно уж... Люди постарше, может быть, тебя поймут. Но ведь ты ходил и в двадцать лет».
«Ходил. И после каждого восхождения отлично чувствовал себя в этой жизни. Строил дерзкие планы и осуществлял их. Радовался жизни. Ощущал, что после всего пережитого самые простые радости приносят счастье».
«А еще?»
«А еще я любил все доводить до конца. Поэтому хотел стать мастером спорта и чемпионом Союза. Пустое тщеславие, пусть так. Теперь знаю, что лучше быть живым значкистом, чем мёртвым мастером спорта».
«А теперь выкладывай, ради чего рисковал».
