На Фортамбеке в эту ночь не спали. Я слышал, как ворочается в соседней палатке Иван, как кто-то ходит в темноте, то и дело раздавались приглушенные голоса. Лёжа с открытыми глазами, я смотрел в темноту и старался представить себе, что происходит там, наверху. В одну палатку набилось семь человек. Можно только сидеть. Градусов двадцать мороза, резкий, пронизывающий ветер валит, рвет палатку, не хватает воздуха... Уже на плато, на высоте 6000 метров атмос-ферное давление меньше половины нормального, на 6500 оно равно всего 330 миллиметрам ртутного столба, а на 7000 - 300 миллиметрам. Дышать нечем. Уже здесь, на Фортамбеке, ёмкость лёгких за счет внутрибрюшного давления и отечности сокращается наполовину. И после такой ночи идти... На один шаг четыре вдоха и выдоха, а то и все шесть. Передали, что Рем Викторович не хочет ничего есть и пить. Потеря влаги большая, обезвоживание идет через усиленное дыхание. Тут только пить и пить. О, господи, скорее бы наступило это завтра и дал бы Бог, чтобы все было в порядке!
31 июля 1977 года.
Утром они долго не выходили из палатки. Судя по висящим на гребнях «снежным флагам», наверху холодно и метёт. Наконец мы насчитали всех семерых. Они медленно двинулись вверх. Отделилась и ушла к вершине четверка. Тройка остановилась, долго стояла на месте, потом медленно пошла вниз. В 14.30 узнаем по радио, что четверка, идущая к вершине, состоит из Арутюнова, Дюргерова, Лифанова и Мигулина. Машков и Зарубин спускают Рема Викторовича к палатке на 7300 и далее к палатке на 6900, которую поставила для них спустившаяся с вершины четверка Арутюнова. Около палатки остался встречать тройку Арутюнов, остальные трое восходителей ушли вниз: они не нужны, да и места им в палатке нет. С Ремом Викторовичем остаются Машков, Зарудин и Арутюнов.
1 августа 1977 года.
На первой утренней связи узнаем от Машкова, что тяжело заболел Юра Арутюнов. Диагноз: острый живот. Это может быть и приступ аппендицита, и холецистит, и непроходимость... Многое может быть, но ничего хорошего. Короче говоря, необходимы немедленный спуск и срочная операция. Идти Юра не может. Подошедшие снизу на помощь ребята упаковывают Арутюнова в спальный мешок и волоком быстро спускают. Там работают, кроме университетских, ребята Машкова и тренеры международного альпинистского лагеря. К вечеру Юру Арутюнова доставляют на станцию «Восток», спустив на 800 метров.
Рем Викторович идет вниз сам. По радио мы без конца спрашиваем Машкова: «Как чувствует себя Рем Викторович? Как состояние Хохлова?». Машков всегда на этом месте делает паузу и отвечает осторожно: «Самочувствие удовлетворительное». Мы прекрасно понимаем, что Рем Викторович слышит разговор и что во время паузы Володя поворачивает голову в его сторону. Но знаем также, что Рем Викторович не ест и не пьёт, идет плохо, очень медленно, что было бы быстрее опустить его по снежному склону в спальном мешке. Иван твердит в микрофон: «Вниз, вниз, вниз!» К кислороду, к теплу, к жизни.
И тут возникает идея, кажущаяся на первый взгляд совершенно бредовой: а что, если посадить на плато вертолет? И снять Хохлова вертолётом? Вертолёт никогда не садился на такой высоте, он не мог взлететь даже с пяти тысяч. Мы могли лишь сбросить с вертолета на плато грузы, сбросить со 150—200 метров и так, что бочки с бензином порою разрывались. а сгущенка перемешивалась с шекельтонами. Бывало, заброску вообще не удавалось найти. Ах, как нужны специальные вертолеты, которые могли бы садиться на плато, как нужна на нем посадочная площадка! Без них плато — ловушка. Все хорошо, пока ничего не случилось, а произойдёт вот такое — человека надо нести и спускать по двухкилометровой стене. А это занимает несколько дней, а то и неделю. А если попробовать «раздеть» вертолет, снять с него все, что можно, облегчить на тонну?
Иван Дмитриевич — человек волевой и энергичный. Осуществление этой идеи он взял в свои твердые руки. Иван тут же летит в Джиргиталь, связывается там по телефону с самыми высокими инстанциями и с министром гражданской авиации, получает от него разрешение рискнуть машиной ради такого случая. В качестве исполнителя называется имя вертолетчика Игоря Григорьевича Иванова. Колесо завертелось...
•
Возвращаюсь от радиста, встречаю Юрия Михайловича Широкова. Он обут в ботинки с триконями, в пуховке, с ледорубом.
—Борис Струков пришел. Сан Саныч, что-то неладно... — Юрий Михайлович натягивает на свою седую голову вязаную шапочку.
—Где он?
—У себя в палатке. Не ходите к нему, бесполезно: молчит, не разговаривает. Спрашиваю, с кем спустился — молчит, где остальные — молчит. Сказал только: «Надо встретить Васильева и Зарубина, они недалеко». Я смотрел в трубу, их видно. Надо идти.
В лагере больше никого нет. Быстро одеваюсь, хватаю ледоруб, пуховку, и мы идем втроем: с нами еще дочь Левы Васильева — Лена, студентка. У нас жили несколько взрослых детей в лагере. Митя Хохлов уже давно уехал, ему надо в стройотряд.
—Лена, только до ребра. — предупреждает ее Юрий Михайлович.
