Он оглядел город, расплывшийся бурым пятном на юг и восток. Тут и там, если приглядеться, виднелись разбомбленные почти до основания террасы[42]. На каждой улице стояли дома с заколоченными окнами, с проржавевшими железными листами вместо выбитой черепицы и с длинными брусьями, подпиравшими шаткие стены. Большие участки Ист-Энда и доков у Темзы практически сровняли с землей, как он однажды себе и вообразил. Свобода! В таком мире сама ее идея казалась анахронизмом. Свобода взяла отгул и не вернется до конца войны. Да и тогда все зависит от…
Его мысли прервал рокот грузовика на Эбби-роуд. Он попытался снова напрячь память, но голова отказывалась слушаться. Тогда он сообразил, что планировал делать. Раздавил окурок каблуком, плеснул остывший чай за парапет и вернулся в дом по лестнице – лифт, конечно, не работал. В коридоре, как обычно, разило вареной капустой, и он поспешил захлопнуть за собой дверь, чтобы не впустить вонь в квартиру. Здесь солнечные лучи струились в угловое окно, откуда, поскольку он жил на седьмом этаже, открывался замечательный вид.
Он нашел глазами самое высокое здание города – Сенат-хаус Лондонского университета, все еще новенький и блестящий, построенный ступенями, почти как пирамиды в Центральной Америке. Там в военное время расположилось министерство информации – МИНИНФОРМ на жаргоне телексов, – где в одном из подразделений, ВВС, он сейчас и работал. Официально его должность называлась «помощник по организации лекций индийского отдела Восточной службы ВВС», но работа, насколько он понимал, состояла из написания и трансляции бесконечных часов военной пропаганды несуществующей публике в Восточной Азии. Почти тысяча двести сотрудников министерства информации плодили новости, киножурналы, плакаты, музыку, радиопередачи и книги, чтобы поддержать боевой дух империи перед натиском фашистского врага в серой форме. Все подчинялись ирландскому подпевале Черчилля Брендану Брэкену, которого штат для краткости звал Б. Б. Впрочем, сам Оруэлл Б. Б. никогда не видел и порой сомневался, что он вообще существует.
В этой крошечной квартирке место для писательства было только в алькове в гостиной. Похоже, изначально уголок предназначался для книжного шкафа, но туда все же получилось втиснуть небольшой письменный стол, за которым Оруэлл был отрезан от остальной комнаты – и от Айлин с гостями. Во времена дефицита жилья на большее уединение человеку со скудными средствами рассчитывать не приходилось, – а хорошая проза, считал он, пишется только в одиночестве.
До выхода на дежурство в ополчении оставался еще час, и он перевел взгляд на заполненный наполовину блокнот на столе. Его он раскопал с год назад в стопке старых репродукций в рамочках, в дальнем углу затхлой лавки старьевщика у Клеркенуэлл-роуд – с главной улицы такие товары первой необходимости, как канцелярские, давно уже пропали. Приличную бумагу перестали продавать с тех пор, как люфтваффе разбомбили типографский квартал рядом с собором Святого Павла; свои мысли он безрадостно записывал на конвертах или грубой волокнистой бумаге, сделанной, видимо, из переработанных тряпок. Оруэлл вытер руки о чумазые штаны, аккуратно открыл обложку блокнота, с рисунком под мрамор, нашел заложенную страницу и провел пальцами по бежевой бумаге. Блокнот явно предназначался для сентиментальных целей, хоть Оруэлл и не знал, каких именно. Сам он вел в нем военный дневник, который, как он надеялся, заинтересует Голланца, а то и Фреда Варбурга – другого издателя, по случаю попавшего рядовым в его отряд ополчения.
Несмотря на план кропать по роману в год, он не писал их уже почти два года – война превратила его в публициста. «Памфлеты», – подумал он с тоской. Кто в будущем вспомнит памфлеты? Конечно, оправдания для литературной лени находились сами собой. Во-первых, отсутствие бумаги. Даже «Таймс» превратилась в пару сложенных листков, да и те, к его раздражению, переводились на рекламу мошеннических лекарств и сберегательных облигаций. Во-вторых, недосыпание из-за блица, нехватка времени из-за бесконечных очередей и задержек и, конечно, сама убогость жизни с ее раздражающей грязью, зудом и потоком трагических новостей – из-за всего этого вместе взятого не получалось думать больше нескольких минут подряд. А теперь, чтобы заработать на жизнь, пришлось трудиться на нужды фронта. Начинать роман в таких условиях просто бессмысленно, хоть он уже имел представление о том, что хочет сказать. Для писателя нет ничего хуже: знать, что хочешь сказать, но не как.
