Он просматривал черновик романа, скрепленный большим потускневшим зажимом. Набранный на машинке текст, увезенный почти восемь месяцев назад в больницу, теперь разросся в беспорядочную стопку страниц всех размеров и видов – и линованных, и чистых, с вычеркиваниями и добавками. Вот и все, что у него есть после двух лет работы, думал он; вот и все до единой его серьезные мысли со времен Испании. Слишком легко винить в этой неразберихе болезнь – хоть он и верил, что, будь у него силы, справился бы лучше. Можно снять зажим, швырнуть страницы за борт и начать заново – но он знал, что так не сделает. Любая книга – продукт своего времени, и не просто эпохи, но и дней, и обстоятельств написания; либо она это отражает, либо и писать незачем. Потом писатель всегда может оглянуться, сказать, что можно было сделать и лучше, но при этом будет знать, что написанное пером уже не вырубишь топором.
Оруэлл вернул рукопись в чемодан и достал письмо от Варбурга, пришедшее перед самым выездом из Хейрмирса. Открывать было страшно – он подозревал, там будет очередное послание в стиле «ну и где?»
Дорогой Джордж,
Он достаточно знал издателей, чтобы расслышать обертона лести и настойчивости, но все же Варбург был прав. Всю дорогу домой из головы не шли прощальные слова Дика. Он уже решил для себя, что книге придется подождать: можно не спешить и все равно закончить, не торопясь к Рождеству, как он планировал. Объем работы, чтобы все было как надо, поистине пугал. Может, уйдет и целый год, но это же только на пользу книге. Однако теперь он звезда литературного мира. И знал, что должен ковать железо, пока горячо.
Где-то в голове сдвинулась металлическая заслонка, и все предостережения Дика отправились в огонь и были забыты.
Джура, сентябрь 1948 года. Он исписал ручку. Надавил посильнее, чтобы выжать чернила, но только процарапал между печатными строчками на дешевой бумаге пустые линии. Он с отвращением отбросил ненавистный прибор на стол, поискал в обувной коробке перо. Облизывая кончик, выглянул в окно, на остатки развороченного курятника, не пережившего и первой серьезной бури. В дальней части фермы стоял сломанный грузовик, а в сарае – отказывавшийся заводиться мотоцикл, а значит, он практически отрезан от внешнего мира. Конец лета выдался славным, но осенняя погода началась со слякоти, и он не ступал в сад уже неделю. Выбивался из сил даже после прополки, а в холод выходить и вовсе стало невозможно.
Он опустил глаза на новое письмо от Варбурга, пришедшее этим утром. «Много недель не было новостей из твоей далекой твердыни – надеюсь, это значит, что ты работаешь не покладая рук…» По груди прокатилась волна боли, но скоро судорога прошла. С ухудшением боли вернулась и температура.
Он потянулся к эмалевой металлической чашке – стаканы бы не пережили поездку по проселкам острова – и бутылке бренди, налил двойную дневную дозу и опрокинул одним залпом. Тут же вспыхнувшее в животе жжение сменилось бодростью, вернув правильный настрой для самой важной задачи.
Не снимая халата, он лег в постель вместе с изменившейся до неузнаваемости рукописью. Здесь работать было уютнее. Горизонт его мира сужался с сокращением светового дня. Всего, включая правки, сделанные в Хейрмирсе, он прошел две трети романа.
В эти дни, когда он подолгу работал в постели, он то и дело забывал, с чего начинал и чем заканчивал. Клевал носом на середине мысли, подхватывал ее, проснувшись. То решал особенно каверзный вопрос сюжета, а то возился с чем-то малозначительным и очевидным, но никак не дававшимся раздражающе слабому разуму, – например, ставить запятую до или после скобки. И, не успев определиться, он уже погружался в сон или размышления – тело было измождено, но мозг все еще работал на всех парах. Воспоминания казались бессвязными. Как он играл с матерью и Аврил в детстве; как его порол в школе жестокий супруг директрисы, Самбо; затхлая каморка с древней отвратительной проституткой, чей возраст скрывали слои макияжа; падающие на Ист-Энд ракеты; и вновь прогулка по Золотой стране, пока солнце пригревает спину.
В память особенно запал один сон. Он шел в почти кромешной тьме – должно быть, в Барселоне, после возвращения с фронта, – и тут почувствовал, как к руке прижимается что-то мягкое. Это Айлин. Она моложе и пышней, из-под черного берета сбегают волнами густые каштановые волосы, накрашенные губы так и манят поцеловать. Словно не сон, а бред, странная галлюцинация – возможно, из-за болеутоляющих. Он принюхался, чтобы убедиться, что ему не мерещится: она надушилась, и сейчас больше всего на свете хотелось увести ее в разрушенную церковь и заняться с ней любовью прямо на земле. И все же, несмотря на ее очарование, напомнившее, почему он с первого же взгляда решил на ней жениться, она выглядела так, словно жила во время террора: взгляды искоса, искусственное выражение лица, желание оставаться невидимой.
