Рад слышать новости, что вы нашли время переработать роман. В вашем письме очевиден оттенок разочарования, когда вы говорите, что в книге чувствуются стресс и неуверенность, вызванные угрозой вашей треклятой болезни, и их, видимо, не удастся устранить к вашему удовлетворению. Но, несмотря ни на что, поставить точку в этой работе – уже победа. По поводу машинистки: дайте мне еще три дня – и вы получите ответ. Как бы то ни было, мы вас ни за что не подведем.
«Победа? Вы подождите, пока увидите, в каком состоянии книга», – подумал он. Было в письме Сенхауса что-то – знакомые неточности и недомолвки, – подсказавшее, что печатать придется самому, причем быстро, иначе он упустит возможность убраться с острова до зимы.
27 ноября. Он был прав – Сенхаус так и не исполнил обещания, пришлось взять эту тяжелую задачу на себя. Он почти не мог сидеть за столом – обычно его хватало на час, редко чуть больше, если получалось вытерпеть боль, – но обнаружил, что все еще может растянуть рабочий день с помощью приема, которому научился в санатории: печатать в постели. Это труднее, чем кажется. Во-первых, машинку надо поддерживать на подносе и на коленях, а пока не привыкнешь, это все равно что печатать на шлюпке в неспокойном море. Во-вторых, в валик нужно было заправлять сразу четыре страницы и три копирки, чтобы были копии для себя, Варбурга, Мура и американского издателя Харкорта Брейса. И повторить это около четырехсот раз.
Он трудился уже где-то две недели, каждый день – одна и та же мрачная математическая задача: четыре тысячи слов, двадцать четыре тысячи нажатий на клавиши или пробел, двести возвратов каретки, десять перемен бумаги – и все дополнительно осложнялось состоянием печатной машинки, находившейся на последнем издыхании.
Имелись у работы в постели и свои преимущества: например, подушки можно положить так, чтобы было удобнее читать рукопись; всегда тепло; легко вздремнуть, когда устанешь. Он пытался не думать о предостережениях Дика насчет того, как на дыхание влияют наклоны, сутулая осанка, перетаскивание подушек и прочие телодвижения. На каждую смену бумаги и каждую строчку наверняка уходил лишний кубический фут кислорода – такими темпами и на дирижабль хватит, подозревал он. А кислород – смертельное топливо для бактерий, размножающихся в легких; впрочем, разве Дик сам не сказал, что лекарства их изничтожили? Плеврит, грипп, простуда – сейчас он мог болеть чем угодно.
Он продолжил с места, на котором остановился: слова О’Брайена, заманивающего Уинстона в Братство. Просмотрел черновик и решил их изменить.
Вы должны привыкнуть к жизни без результатов и без надежды. Какое-то время вы будете работать, вас схватят, вы сознаетесь, после чего умрете. Других результатов вам не увидеть.
Он проработал еще три часа, почти без перерыва, самого себя удивляя стойкостью и продуктивностью, которые колебались день ото дня, но все же заметно снижались. Только когда усталость накрыла с головой, а тело вдруг приобрело хлипкость и прозрачность желе, он наконец свалился на подушку, в рваный горячечный сон вечно больного.
В следующие дни он работал на первом этаже. Когда начали завывать и биться в стены ледяные зимние бури, температура в доме резко упала; к этому времени уже вышел весь парафин для переносного обогревателя, и в спальне его дыхание превращалось в пар. Единственное, чего в Барнхилле все еще было в достатке, – бренди и джин, и он удвоил их потребление. Печатал он на диване в гостиной, закутавшись в одеяла рядом с камином, в слабом тепле от сырого сочащегося торфа. Дом казался пустым и мрачным – кроме него здесь жили только Рикки, Аврил и новый управляющий Билл Данн. Данн, ветеран, потерявший на войне ногу, но научившийся ходить с искусственной, приехал на остров для изучения земледелия и увлекся сестрой Оруэлла, хоть и был на несколько лет младше нее.
Оруэлл почти закончил, а значит, больше не получится уклоняться от столкновения с главной концептуальной проблемой романа. Порождения его воспаленной фантазии на острове и в больнице – болезненные уколы, нездоровье Уинстона, сцены пыток, крысы – все это, как он и подозревал уже давно, придало роману мрачность на грани с готической. Неужели он ушел от стиля Герберта Уэллса, только чтобы писать под Эдгара Аллана По?
