— Макс, ты как? — осторожно спросил Шульгин, видя моё состояние.
— Нормально, — ответил я, стараясь сохранять самообладание, хотя внутри бушевала уже настоящая буря, готовая вырваться наружу в любой момент.
Шульгин внимательно смотрел на меня, а я, словно машинально, потянулся к своему рюкзаку, который всегда был рядом со мной. В нём негромко звякнул пистолет, словно предчувствуя, что пришло его время.
— Что ты собираешься делать? — спросил Коля встревоженно, чуть напрягаясь.
Я молчал несколько секунд, глядя перед собой пустым взглядом, в котором уже не было ни сомнений, ни колебаний. Потом поднял глаза на него и тихо, глухо, словно из глубины собственной души, ответил:
— Казнить… тварь.
Шульгин удивленно и в то же время встревоженно посмотрел на меня, естественно, не восприняв мои слова всерьез. Мол, метафора, преувеличение. Но я был абсолютно серьезен…
Сегодня ночью я убью его.
Я решил подготовиться к встрече со своим самым злейшим врагом. Раньше главным врагом я считал Валета. Но теперь у меня появился другой, куда более хитрый, коварный и подлый противник. Человек, которого я считал своим. Человек, которому я доверял.
Шульгин уже был в курсе всех моих дел. Я доверял ему полностью. Сам не мог понять, почему. Может, потому, что я хорошо его узнал, и мы успели подружиться. Хотя нет, было тут что-то другое. Как будто я чувствовал в нём что-то большее, чем просто избалованного папенькиного сынка или обычного опера, пусть и неплохого. Был в нем какой-то внутренний стержень, который в последнее время становился все заметнее. Коля был близок мне по духу, хотя на первый взгляд казалось, что мы совсем разные: я — матерый опер, много повидавший на своем веку, он — капризный мажорчик, привыкший получать все блага по первому щелчку пальцев. Было в нем что-то необъяснимо знакомое и близкое, будто я знал его сто лет, и не здесь, а где-то в другой жизни, которая давно прошла и забылась. Но сейчас не время было думать об этом.
И вот теперь этот самый Шульгин отчаянно уговаривал меня взять его с собой. Просил, настаивал — но я отказался категорически. Нет, в этот раз я пойду один, и точка.
Подойдя к старому шкафу, я достал из него древнюю печатную машинку, которую когда-то чуть не выбросили на помойку. Пару недель назад я случайно увидел, как один из следователей волок её к мусорке, как старую рухлядь. Тогда я её и забрал. Это была старая добрая «Ятрань», которую я узнал сразу же, даже не по внешнему виду, а по характерной западающей литере «А». Именно она стояла у меня в кабинете долгие годы, прежде чем её заменили новой, электрической. Электрическую я так и не смог полюбить, а вот эта старая механическая машинка стояла и покрывалась пылью в шкафу всё это время. И теперь, кажется, настал её час.
Я взгромоздил машинку на стол, стер с неё пыль и медленно, даже осторожно вставил листок старой бумаги. Не эту отвратительно белую, офисную бумагу, от которой глаза слепнут. Нет, я взял старый пожелтевший лист, который нашёл в шкафу вместе с машинкой. Лист шершавый, тонкий, с живым запахом бумаги, пыли и давно прошедших лет.
Я задумался, глядя на чистый лист, только на мгновение, а потом осторожно, медленно опустил пальцы на клавиши. Под ними почувствовалось знакомое сопротивление пружин и металла, как будто машинка ожила и проснулась после долгой спячки. Ленту я вставил еще раньше, когда спас машинку от помойки.
Я начал стучать по клавишам, звук ударов разносился по пустому кабинету, отражаясь эхом от стен. Буквы отпечатывались на бумаге чётко и жёстко, каждая — будто выстрел. И с каждым новым ударом по клавишам я чувствовал, что набираюсь сил и решимости. Я писал своё последнее послание к тому, кто стал моим главным врагом.
Машинка громко стучала, буква за буквой ложились на бумагу ровными рядами, западающая литера «А» иногда требовала усиленного удара, и я привычно делал его, но она все равно пропечатывалась плохо, бледно. Звук был почти гипнотический. Строка за строкой — я чувствовал, как прощаюсь со своим прошлым. Прощаюсь с тем человеком, которым был когда-то. Теперь я другой.
Теперь я палач, судья и исполнитель в одном лице. И всё, что останется после меня — эти строчки на старом листе, отпечатанные древней машинкой, слова, от которых я уже не отступлюсь.
Последний удар, последняя точка. Я выдернул листок, проворачивая вал, и внимательно перечитал написанное, ощущая внутри холодную пустоту и твёрдость окончательно принятого решения. Теперь назад пути нет.
Я неспешно выехал на улицу старого коттеджного посёлка, который начал разрастаться ещё в девяностых, застроившись нелепыми двух- и трёхэтажными коробками из белого и красного кирпича. Сейчас здесь мало что изменилось: те же угловатые, неказистые домины с высокими заборами и ржавыми крышами. Но был здесь один дом, который сильно выделялся на фоне всей этой унылой застройки девяностых. Настолько сильно, что я его даже не сразу узнал.
