Палыч замолчал. Бумага дрожала в его руках, это было отчётливо видно. Он поднял глаза, глядя на меня с ужасом, и на секунду мне показалось, что он вот-вот потеряет сознание.
Я стоял молча и неподвижно, ощущая холод и ярость внутри. Пора было заканчивать с этим раз и навсегда.
Палыч сидел молча, белее снега. Он смотрел на меня, и в глазах его читался ужас, смешанный с неверием, будто перед ним стояло нечто невозможное, необъяснимое, почти потустороннее.
— Кхм… Кто… кто ты?.. — наконец, с трудом выдавил он из себя.
— А ты как думаешь? — усмехнулся я холодно и горько.
— Ты пришёл убить меня?.. — почти шёпотом произнёс он, с отчаянием улавливая мой жест.
Моя рука уже готова была нырнуть под рубашку и выхватить пистолет. Он заметил выпуклость оружия под тканью и прекрасно понял: малейшее его движение — и я выстрелю.
Он инстинктивно попытался потянуться к столику, в котором был выдвижной ящик, но я качнул головой и тихо сказал:
— Не надо.
И показал взглядом на пистолет, давая понять, что ему уже не успеть. Он всё понял и застыл на месте, руки его повисли беспомощно. Он не попытался больше достать оружие. Может, потому что знал, что не успеет, а может, просто не хотел — сейчас в душе он даже хотел подчиниться мне.
— Знаешь… Это гложет меня всю жизнь, — вдруг тихо заговорил Палыч, опуская взгляд вниз и слегка покачиваясь, будто был пьян или принял смертельную дозу яда. — Я… я нехороший человек. Лютый был моим другом, лучшим другом. Но… я убил его. Не сам, но…
Я дал ему время на ещё один вдох, чтобы он мог продолжить говорить.
— Я убил, потому что он слишком близко подобрался к Валету. Я не смог иначе. А теперь… теперь ты подобрался к нему слишком близко. Это я вызвал этих спецов. Хочешь — верь, хочешь нет, но это я. Но сам же тебе о них и рассказал, предупредил… Меня… Меня, сука, мучила совесть. Я перестал спать ночами. Я вдруг понял, что снова предаю хорошего человека. И понял, что не смогу сделать это снова. Но и уйти сам не мог, понимаешь? Если бы ты вышел на Валькова, то ты вышел бы и на меня. Мы же с ним давно партнёры…
Он вдруг поднял на меня глаза, полные отчаяния и растерянности:
— А вот ты… Кто такой ты, я не понимаю. Я пробил тебя. Нет никакого опера Ярового в Москве. И здесь тоже нет такого человека. Здесь есть только штабной лейтенантик Яровой, который никак не может быть, — он окинул меня диким, полубезумным от отчаяния взглядом, — тобой. Кто же ты?
— А ты как думаешь? — повторил я с холодной улыбкой, и взгляд мой стал жестким, таким, каким я смотрел на него когда-то в прошлой жизни, во время наших частых дружеских ссор.
Он вдруг замер, осёкся и едва слышно произнёс:
— Нет… не может быть…
Я достал старое удостоверение. То самое удостоверение с пулевым отверстием и пятном засохшей крови, въевшейся в бумагу и побуревшей, словно ржавчина. Капля крови расплылась от уголка моей фотографии, словно метка судьбы.
Теперь, стоя перед ним, я понимал, что и в этом облике стал похож на того человека с фотографии. Я чувствовал это по тому, как изменилось моё тело: расправились плечи, выпрямилась спина, черты лица стали жестче, грубее, будто вырубленные из камня. Слащавый мальчик, которым я был, исчез. Остался Лютый. Настоящий Лютый.
Но никто вокруг не замечал этих перемен. Никто, кроме Палыча. Он вдруг увидел сходство, уловил его чётко и ясно.
— Это… это ты⁈ — снова воскликнул он, голос его дрогнул. — Не может быть…
Я медленно раскрыл удостоверение, показав ему фотографию, пулевое отверстие и кровавое пятно, а потом поднял глаза на него и спокойно произнёс:
— Привет, друг.
Палыч смотрел на меня, словно увидел призрака. Лицо его посерело, губы задрожали, в глазах плескалось неверие и ужас. Он тяжело сглотнул и тихо, почти шёпотом спросил:
— Как… Как такое возможно?
Я не ответил. Стоял и молча смотрел ему в глаза. Пускай думает сам, пускай пытается понять, что сейчас произошло и почему именно он, Палыч, должен расплачиваться за прошлое. Теперь он понял, что время платить по счетам пришло, и никаких других объяснений не будет. Никогда.
Я медленно достал пистолет и направил его точно в сердце человеку, который был мне и злейшим врагом, и, когда-то очень давно, лучшим другом. На щеке Палыча блеснула одинокая слеза, но он даже не смотрел на чёрное пятно дула, смотревшее в его грудь. Просто опустил глаза и тихо, почти шёпотом, произнёс:
— Стреляй, Макс.
Я напряг палец на спусковом крючке. Но он вдруг налился тяжестью, словно стал свинцовым, потом вообще окаменел и перестал слушаться. Я напрягся, мышцы на лице моём исказились от напряжения, но палец не сгибался, словно одеревенел и превратился в камень. Чёртов палец отказывался нажать на спусковой крючок, хотя я отчаянно старался это сделать.
— Сука, — процедил я сквозь зубы, чувствуя, как по вискам стекают капли холодного пота. — Почему не могу…
Я резко убрал пистолет, тяжело и обречённо покачал головой и глухо пробормотал:
— Надеюсь, ты сам всё исполнишь… друг.
