Мы, конечно, знали, что шмоны в бараке устраивали частенько. Могли нагрянуть в любой момент — трое в масках, с автоматами, и с ними еще двое без оружия. Те, кто обыскивал. Могли в момент перевернуть всё вверх дном. Поэтому Ворон каждый раз, закончив возиться, поднимался на нары и прятал заготовку в щель между брёвен под потолком. Там, где свет почти не доставал. Сразу и не заметишь. Разве что специально знать, куда глядеть.
Я наблюдал за ним и понимал, что мы все по-разному готовимся. Ефим — календарь ведёт, считает дни, будто хочет не дать времени нас заглотить. Ворон — оружие мастерит и точит. А я… я всё больше думал, что это заключение с инъекциями ведёт нас к одному: скоро придётся выходить на арену. И вот тогда моя ампула и заточка Ворона нам могут очень сильно пригодиться.
Оля держалась молодцом. На удивление стойко, даже в тех ситуациях, когда, казалось, любая женщина должна сорваться, начать плакать или впасть в истерику. В отличие от Лизы. Ведь байкерша совсем расклеилась. Ещё недавно дерзкая и уверенная в себе, с хищной улыбкой, теперь блондинка словно сдулась. Тянулась к Ворону, пряталась за его спиной, срывалась на крик по пустякам. Будто поменялись они с Евгенией местами.
Евгения же… Та самая, что ещё недавно сидела в углу, всхлипывала, хваталась за голову и шептала одно и то же — «за что нам это», — теперь была другой. После того, как я увидел её скрытую способность, и даже мажорчик заметил, как она метко швырнула ампулу, в ней словно щёлкнул переключатель. Ни слезинки, ни вздоха. Она была по-прежнему молчалива и нелюдима, но… но больше всего меня поражали перемены в её теле. Из рыхлой, бесформенной женщины, какой она казалась в первые дни, она вдруг стала собранной. Даже немного подтянутая, будто занималась спортом. Хотя никаких упражнений тут не было и быть не могло, только ежедневные инъекции.
Видимо, это препарат делал своё дело. Евгения, что называется, расцвела. Если это вообще можно назвать расцветом — в бараке, чумазая и растрёпанная, без душа и нормальной еды.
И всё же преображение невозможно было бы не заметить. Под подбородком больше не дрожала рыхлая складка, черты лица заострились, движения стали плавными и почти хищными. Я поймал себя на мысли, что эта женщина стала похожа на пантеру. Сидит тихо, наблюдает, выжидает, но в каждом движении читается скрытая сила. Взгляд стал другим, теперь в нем жила решимость. И что-то подсказывало мне, что она ещё сыграет свою роль в таёжной «драме».
Я хотел поговорить с Евгенией о её переменах. Её новая сила и способности могли нам пригодиться, если дело дойдёт до побега. Но в такой коммуналке остаться с ней наедине было просто немыслимо. Кругом люди: кто кашляет, кто шепчется, кто ворчит. Каждое слово, даже сказанное вполголоса, разносилось по бараку и заканчивалось любопытными взглядами.
Поэтому я всё откладывал разговор и ждал момента. Не спешил, потому что не знал, кому можно доверять.
Да, я верил Ефиму. Старик мог ругнуться или побухтеть, но в его глазах не было лжи и двуличия. Прямой, как колода, и по-своему честный. Доверял и Ольге — моя спутница держалась стойко, не жеманничала, не ломалась, и это чувствовалось нутром. Но остальные…
После истории с врачом я уже ничего не исключал. Человек жил рядом со всеми, ел ту же баланду, дрожал по ночам от холода, а потом встал и пошёл за дверь — к врагам, оставив самого близкого человека. Стало быть, перебежчик может объявиться в любую минуту. И необязательно из числа слабых.
Ещё я всё чаще ловил себя на мысли: а вдруг среди нас есть подсадная утка? Например, тот же мажорчик. Что я о нём знаю? Только его крики и понты про богатого папашу. Я ведь не видел, как его схватили. Ворон — другое дело, его и Лизу я наблюдал сам: вырубили прямо на моих глазах, на крыльце бара. Ольгу тоже — схватили вместе со мной. Тут вопросов не было. А вот остальные… Чёрт его знает.
Может, это моя паранойя. Но чем выше риск и сложнее ситуация, тем подозрительнее становятся люди. Это нормальная защитная реакция. Лучше видеть в каждом возможного врага и ошибиться, чем наоборот — принять врага за друга и расплатиться за это свободой или жизнью.
С Ольгой мы разрабатывали план побега, как могли, не привлекая лишних ушей. Для этого приходилось играть парочку: садились в дальний угол, где доски подгнили и пахло сыростью, накрывались общим одеялом (одеяла нам все-таки выдали), будто мерзнем, и перешёптывались. Со стороны — будто парень с девушкой обсуждают своё, «молодое».
Что ж, хоть наша нормальная жизнь и прервалась именно на свидании, сейчас нам было не до флирта. Нас объединяли цель и понимание, что самое главное — это побег. Хотя я ловил Олин взгляд порой — тёплый и слишком внимательный. И был уверен: потянись я ее поцеловать — не оттолкнёт. Но мы держали дистанцию и разрабатывали план.
Рабочим оставался всё тот же план, придуманный ещё в первые дни, едва мы поняли распорядок.
