Андрей, шатаясь, брел сквозь частый заболоченный осинник. Шестеро, наверное, уже были далеко, но теперь это ничего не меняло. Эсэсовцы приклеились к нему намертво, и редкие автоматные очереди, которыми огрызался Свиридов, не могли разорвать кольцо, замыкающееся вокруг него. Потом опустел второй диск, и Андрей отшвырнул бесполезный автомат. Доставая из кобуры наган, он загадал, успеет ли выстрелить последние семь пуль или все кончится раньше, и решил, что успеет...
Стрельба доносилась до них долго. Когда перешли вброд болотистую мочажину, поросшую редким кустарником, и присели на кочке отдышаться, автоматные очереди и хлопки одиночных выстрелов прервались приглушенным взрывом. Немного погодя послышался еще один взрыв. И все стихло.
Опустив носилки на траву, они молча сидели на корточках, словно чего-то ожидая. Гусь встрепенулся.
— Может, сходить туда? К ним?
Ему никто не ответил. Хижняк заворочался, закряхтел по-стариковски. Наверное, хотел что-то сказать, но не сказал. Поднялся, встал возле носилок, окликнул Коробкова:
— Берись, Максимыч. Надо идти.
...Все это рассказал щуплый, с белой выстриженной макушкой парень, перешедший линию фронта вместе с двумя другими на участке, который обороняла рота моего отца. Еще рассказал Гусев, что в ту же ночь умер от ран маленький сержант Бельчик, а когда переходили фронт, подорвался на мине бухгалтер Коробков, и смертельно испуганный Никита Болдырев со слезами вымолил, чтобы его, христа ради, отпустили от всей этой страсти домой. Младший брат с ним не пошел.
Отец смотрел на троих обросших недельной щетиной мужиков, жадно глотавших холодную кашу с бараниной, и думал, что с ними делать. Конечно, надо было вести их в особый отдел, но черт его знает, где он находился, особый отдел, когда даже со штабом полка третий день отсутствовала связь, а в роте людей оставалось чуть больше, чем в нормальном взводе.
Отцу еще не было двадцати. Ротой он командовал неделю.
— Ладно, — наконец сказал он. — Воюйте, а там видно будет.
И стали они воевать...
До чего же мы были молоды. Закрой глаза, и вот они рядом, друзья моей юности, маленький наш городок на берегу сонной степной речки, запах сирени в неподвижном предвечернем воздухе, и островерхий обелиск с именами моих ровесников, и старая мельница, сложенная невесть когда из почерневших дубовых плах. Кажется, протяни руку и ощутишь под пальцами шершавую теплую кору огромного дуба за местом, куда мы ходили купаться...
Нет давно уже ни городка, ни речки — на десятки верст широким голубым зеркалом разлилась над ними Волга, перегороженная плотиной. Даже следа не осталось от старой мельницы, и по знакомому до боли склону сбегает к воде яблоневый сад. И друзей моих тоже почти не осталось. Мало кого пощадили две войны и шесть десятков не самых легких лет, прожитых страной. Но как недосягаемо близко то время...
Нас прикрывал Сергей Москвин, помощник уездного военкома. Громоздкий неуклюжий «Льюис» в его руках грохотал гулко и торопливо, заставляя наших преследователей шарахаться за редкие корявые акации или торопливо падать во влажно-зеленую молодую траву. Москвин, присев, выщелкнул плоский тарелочный магазин, зашарил в брезентовой сумке, доставая следующий. Башлыков тоже остановился и дважды выстрелил из маузера. В трехстах шагах позади брызнули огоньками и секундой позже отозвались беспорядочным треском винтовочные хлопки. Пуля цвинькнула совсем рядом. Я плюхнулся на землю, прикрывая голову карабином. Башлыков рванул меня за воротник и показал рукой в сторону перелеска в пойменной лощине. За деревьями высилась бревенчатая водяная мельница с дощатой двускатной крышей.
— Не ложиться! Бегом к мельнице!
Прямухин сел, замотал головой.
— Не могу больше. Ногу подвернул...
Саня растерянно топтался вокруг него. Из-за бугра звонко ударил винтовочный обрез. Я наконец вспомнил, что у меня в руках карабин, и тоже выстрелил. Башлыков, скаля крупные белые зубы, навис своим огромным телом над Прямухиным.
— Вставай, контра, мать твою перетак! Пристрелю!
Штабс-капитан продолжал елозить по земле, завороженно уставившись в пляшущий перед глазами ствол маузера. Башлыков рывком поставил Прямухина на ноги и толкнул вперед.
Вот она, мельница. Мокрые дубовые бревна изъедены плесенью, дверь выбита, но это нам на руку — мы экономим несколько секунд. Когда последний из нас, Сергей Москвин, исчезает в дверном проеме, на поляну, скатившись с бугра, высыпают с полдесятка бандитов. Пули с глухим стуком вонзаются в стену.
Шел апрель двадцать первого года. Считалось, что война кончилась, но мирной эту весну назвать еще было нельзя. Бродили по степи остатки белогвардейских и казачьих частей, разношерстная братия из разгромленных банд Антонова, Вакулина и прочая откровенно уголовная публика. Редкий день проходил без стрельбы, пожаров и налетов на сельские Советы.