В то время я возил на старом, доставшемся от деникинцев автомобиле марки «Руссо-балт» начальника уездной милиции Ивана Михайловича Башлыкова. Шофер, прямо сказать, был из меня неважнецкий. Кое-как крутить баранку я научился в автомеханической мастерской в Царицыне, где проработал два года подмастерьем. Но лучшего водителя в нашем городке не нашлось, поэтому Башлыков и остальное уездное начальство, с которым ему приходилось делиться транспортом, терпеливо сносили мое присутствие за рулем единственного в городке автомобиля. Говорили, что раньше на нем ездил сам генерал Деникин, но я не верил — слишком обшарпанным выглядело это детище бывшего Русско-Балтийского завода, скрепленное проволокой, ржавыми болтами, с единственной треснувшей фарой впереди.
В Умет, дальнее степное село, мы выехали после тревожного письма, поступившего в уком партии. В нем говорилось, что в селе скрывается бывший белый офицер в немалом чине, по улицам открыто шляются дезертиры, агитируют против Советской власти, а в окрестностях объявилась банда некоего Кириллова. Председатель сельсовета запуган, и получается, что нет в Умете Советской власти.
Кроме Башлыкова, агента уголовного розыска Бориса Кедрича и восьми конных милиционеров выехали помощник военного комиссара Москвин и секретарь укома комсомола Люба Абрамцева.
Поначалу все складывалось удачно. Обошлось даже без стрельбы. Офицера обнаружили в доме Федулова Игната, бывшего церковного старосты. Долговязый, сутулый, с коротко стриженными седыми волосами, он назвался штабс-капитаном Прямухиным, бывшим командиром батареи из конного корпуса генерала Топоркова. Остальное предстояло выяснить.
В селе провели собрание, зачитали речь товарища Ленина на 10-м съезде. Оказывается, про отмену продразверстки мужики не знали, кто-то позаботился, чтобы газеты до села не дошли. Шуму это известие наделало немало — промитинговали до ночи. Выбрали нового председателя сельсовета, Тельнова Никифора, из бывших красноармейцев. Тот долго чесал затылок, отнекивался, ссылаясь на неграмотность, — видать по всему, боялся мужик, но в конце концов махнул рукой, мол, так и быть, согласен.
— Другого, посмелее, что ли, не могли найти? — спросил я вечером у Башлыкова. — Он после первого выстрела в погреб побежит прятаться!
— Где таких отчаянных, как ты, наберешь? — пожал плечами начальник милиции. — Мы приехали и уехали, а им здесь жить. Наша, кстати, вина, что боятся. Долго с бандитами возимся!
На подворьях богатых мужиков сделали обыск, нашли несколько винтовок, троих кулаков арестовали. Дезертиры, правда, успели удрать, но после хитрых окольных расспросов, какое наказание ждет их сыновей, отцы некоторых пообещали, что дезертиры явятся в уезд. Пусть только в тюрьму не сажают.
Тельнов подтвердил — точно явятся, как сев закончат, но и вы не обманите. На том и поладили.
Нас подстерегли на полпути в уезд.
Когда выбирались из заболоченной лощины, перегрелся мотор и вышибло паром пробку. Чтобы не маячить всем на бугре, Башлыков приказал восьми конным милиционерам, сопровождавшим арестованных кулаков, ехать к небольшой дубовой роще шагах в трехстах впереди и поджидать нас там. Штабс-капитана мы оставили с собой.
Едва они втянулись в дубняк, как началась стрельба. Через минуту из-за поворота вывернулся и поскакал в нашу сторону всадник, за ним бежали, стреляя на ходу, несколько человек. Конь закружился на месте и боком начал валиться на землю. Всадник, соскочив, побежал, размахивая руками.
— Санька, — ахнул я, вглядываясь в маленькую фигурку с путающейся под ногами огромной саблей.
Саня Василенко! Один из милиционеров, мой давнишний, закадычный друг.
— Заса-да-а! — крикнул Саня. — Назад!
Только куда назад? За спиной заболоченная лощина, из которой мы едва выбрались, а впереди, из-за деревьев, выскакивали новые вооруженные люди и торопливые вспышки ввинчивали над головами жадный свист пуль.
Вот так мы и оказались запертыми в заброшенной мельнице на берегу небольшой речки с домашне-уютным именем Тишанка.
Бандиты, выскочившие было на поляну перед мельницей, повернули назад. Башлыков и Москвин стреляли им вслед через дверной проем. Шагах в сорока возился, пытаясь подняться, человек в черном лакированном картузе. Рядом с ним лежал обрез. Бандит подтянул колени к груди и замер. Из-за деревьев снова затрещали выстрелы. Москвин втащил пулемет за простенок. Башлыков, загнанно дыша, вытирал пот с наморщенного лба.
— Съели? — переводя дыхание, проворчал он. Тяжело опустился на корточки и поманил к себе Саню. — Наши еще кто спаслись?
Саня Василенко, по прозвищу Хохленок, чернявый, небольшого росточка, моргает влажными блестящими глазами.
— Наверное, нет, Иван Михайлович. Как ударили — половина сразу с коней послетала. Мне Володя Гудумака кричит, мол, скачи, остальных предупреди. Я бы не ушел, — почти жалобно говорит Саня, — уже шашку из ножен вынул, а он опять: «Скачи!» Ну, я и поскакал. Их было человек тридцать, а может, больше, — помолчав, добавляет Саня. — Как из-под земли выросли...