Башлыков склеивает самокрутку. Я вижу, как подрагивают его корявые, обожженные до черноты от многолетней работы с металлом пальцы. Жалко ребят. Только разве знаешь, что тебя подстерегает. И дозорный впереди ехал, и оружие наготове, а вот недоглядели, и остались все семеро там лежать. Хорошо, если сразу погибли и живыми бандитам не достались. Нашему брату милиционеру от них легкой смерти ждать не приходится.
Иван Михайлович поднимается, натягивает на бритую голову картуз с ободранной малиновой звездочкой и расставляет нас по местам. Мне достается окно на втором этаже, у соседнего — Сергей Москвин. Борис Кедрич тоже на нашем этаже — обеспечивает тыл. Остальные — внизу. Прямухина запираем в погреб. Там по щиколотку воды и валяются несколько пустых бочек. Ничего, пересидит!
Мельница занимает выгодное положение на открытом со всех сторон правом берегу речки. В сотне шагов, выше по течению, тянутся остатки плетня, за ним несколько развесистых старых ив. Чуть дальше начинается густой пойменный подлесок, в котором скапливаются бандиты. Один хороший бросок — и они у мельницы. С правой стороны, если встать лицом к плетню, нас защищает Тишанка, перегороженная старой бревенчатой плотиной. Огромные дубовые бревна покрыты лишайником, колесо заклинено, но сама плотина вполне исправна. В одном месте я даже замечаю недавно прибитую доску. Кто-то, видно, не теряет надежды опять пустить мельницу, хотя года два-три она бездействует. Наверху, за плотиной, речка далеко залила пойменный лес, ниже по течению, с нашей стороны, полверсты открытого травянистого берега. Отсюда подобраться незамеченным трудно.
Пронзительно скрипит лестница, ведущая на первый этаж. Башлыков подходит к моему окну и начинает разглядывать в бинокль лес.
— Копошатся, — он кивает головой в сторону плетня. — Как у тебя с патронами, Федя?
Лицо у начальника милиции осунувшееся, с темными полукружьями под глазами. Он еще не отошел от воспаления легких. Осенью, в Крыму, у Ивана Михайловича убили сына, и вот теперь гибель наших семи ребят. Мне очень хочется хоть чем-нибудь утешить его, и я с готовностью вытряхиваю содержимое своей брезентовой сумки. Наклонившись, мы вместе считаем тусклые запыленные обоймы и одиночные патроны, раскладывая их отдельно от резиновых прокладок, гаек, ключей и прочей шоферской премудрости. Тридцать восемь штук и плюс четыре в карабине. Патроны для нагана хранятся отдельно, в кармане куртки. Перекатывая в горсти, показываю их Башлыкову.
— Вот еще одиннадцать штук. Хватит пока.
Вид у меня самодовольный. Иван Михайлович усмехается и подходит к Сергею. У того осталось четыре с половиной «льюисовских» диска и штук двадцать патронов к американскому никелированному «кольту».
— Не высовывайтесь! — говорит Башлыков. — Сергей, ты за ребятами приглядывай. Необстрелянный молодняк. И главное — берегите патроны. Пока они есть — будем жить. А кончатся... — Он коротко рубит ладонью сверху вниз. — Поняли?
Чего не понять? Не маленький. А вот покровительственное: «Сергей, приглядывай за ребятами» — мне совсем не нравится. Неизвестно, кому за кем приглядывать придется. Как бы у бывшего офицера дворянская кровь не взыграла! Я исподлобья бросаю взгляд в сторону Москвина.
Сергей, наверное, не догадывается о моих мыслях. Встретившись со мной глазами, подмигивает.
— Есть хочешь?
— Хочу, — вырывается помимо воли.
Он достает из кармана щегольски ушитого офицерского френча сухарь и разламывает на три части.
— Держи! Борис, шагай сюда!
Борис Кедрич, появившийся в двери, ловит свою долю и тут же запихивает ее в рот.
— Все нормально?
— Угу, — мычит он, с хрустом разгрызая сухарь, — с моей стороны открытое место, вряд ли полезут.
Он снова исчезает за перегородкой. А мне становится стыдно, что я так плохо подумал о Сергее. Хороший он человек, простой, только жизнь у него путаная получилась. Родители из буржуев, воевал, говорят, раньше у белых, потом перешел в Красную Армию. К нам его прислали месяца три назад с Южного фронта, где он занимал должность командира батальона.
— Сергей, правда, что ты у белых служил?
Москвин лет на восемь старше меня, но я обращаюсь к нему на «ты». Если порвал со своим классом, пусть привыкает к пролетарскому обращению
— Правда.
Он отвечает негромко, но и не шепотом, не боясь быть услышанным внизу. Я жду пояснений, но Москвин молчит.
— Мобилизовали, да?
Слово трудное, и я, чертыхаясь, произношу его в три приема.
— Нет, не мобилизовали, — четко и, как мне кажется, с насмешкой отвечает он, — добровольно пошел.
Я растерянно моргаю глазами. Сергей, примостившись на чурбаке, наблюдает за поляной. Его спокойствие начинает меня бесить.
— До больших чинов, наверное, дослужился?
— Не очень. Поручика в шестнадцатом дали, выше не поднялся.
— А теперь, значит, к нам перешел?
Я откровенно ищу ссоры. Сергей, повернув голову, внимательно смотрит на меня.
— Поговорим в другой раз, хорошо?