— Бомбят сильно, — помявшись, стал объяснять бухгалтер, — каждый день налеты. А у меня ведь трое детей.
— Почему на военный учет не встали?
— Не успел, мы же только приехали. Я все равно от службы освобожден. Язва желудка у меня.
Лесников, молча листавший документы, поднял голову.
— Где Степан?
— На фронте, — после паузы выдавил бухгалтер.
— У него детей тоже трое, — медленно проговорил участковый, — кстати, в военном билете про освобождение ничего не указано. Признан ограничительно годным.
— Там было написано... в тридцать восьмом комиссию проходил.
Седых потянулся было за билетом, но взять из рук Лесникова не посмел. Наклонившись, он уставился в билет, напряженно шевеля губами. Слава заметил, как на лбу у него выступила испарина. Сколько ему лет? Тридцать пять? Значит, это и есть дезертир? Как-то не похож этот круглолицый лысеющий мужчина в светлой рубашке с галстуком на сложившийся по фильмам о гражданской войне образ дезертира. А кто же он еще? Бросил рабочее место, удрал, а теперь спрятался поглубже, думает, здесь никто не найдет.
— Собирайтесь, — сказал Лесников, — в районе разберутся.
В район задержанного сопровождал Бражников. Когда садились в мотоцикл, прибежала жена Седых, светловолосая молодая женщина с ребенком на руках. Не отставая, за ней бежали двое мальчишек, один лет восьми, другой поменьше.
— Витенька, куда они тебя? — кинулась она к мужу.
Мальчишки заплакали, а Седых, привстав в коляске, начал что-то объяснять, успокаивая жену. Она, не слушая, мотала головой и, рыдая, цеплялась за него.
— Отпустите, ну, пожалуйста. Он не виноват. У нас трое детей.
Бражников, кусая губы, дергал стартер и никак не мог завести мотоцикл. Ему было жалко эту женщину и ревущих мальчишек. Есть на войне, кроме снарядов и смертей, еще и такое...
Шатки — хуторок совсем маленький. Разбросались на склоне приплюснутого холма три десятка дворов, базы по-казацки, да сбегает к Дону среди ивовых кустов и краснотала неглубокая речушка Ельшанка, а откуда такое название — непонятно, никогда ели в здешних местах не росли.
Лесникова в хуторе знали хорошо. Поднимались с лавочек деды в синих шароварах и картузах с лакированными козырьками: «Здорово были, Михаил Иваныч, и вы, товарищи милиция, здравствуйте!» С каждым здоровался участковый за руку, останавливался несколькими словами переброситься, раза три отходил в сторону и о чем-то беседовал. Возле одного из базов, оставив Суханова и Бражникова, он, наверное, целый час разговаривал с какой-то бабкой. Слава сидел с Василием возле мотоцикла и злился. Собрался было прервать не в меру разболтавшегося участкового, но тот появился на пороге и, улыбаясь как ни в чем не бывало, позвал:
— Пойдемте в хату, молочка кисленького попьем. Не обижайся, Николаич, они тебя не знают, говорить с тобой не будут. Вернее, говорить будут, да мало чего скажут.
Очень интересовал этот хутор участкового. Во-первых, находился он ближе всех к Дятьковскому лесничеству, где была совершена последняя кража из магазина, а во-вторых, жил здесь Пименов Григорий Федорович, о котором упоминал председатель Лозновского сельсовета Прокопенко Семен.
Целая жизнь прошла с тех пор, как впервые столкнула их судьба. Летом девятнадцатого года, после того как потрепанные красные части отступили к Царицыну, в Лозной вошла одна из передовых сотен атамана Краснова. Старший брат Михаила Ивановича Алексей, служивший в Красной Армии, был незадолго до этого ранен и приехал в хутор подлечиться. Когда началось отступление, он остался, решив, что хватит с него четырех лет войны и трех ранений. Но отсидеться не удалось. За ним пришли на следующий день и предложили вступить в формирующуюся белоказачью сотню. Алексей отказался, а когда стали грозить, послал их к такой-то матери, заявив, что сыт по горло и красными, и белыми. Его застрелили здесь же, у дома, на глазах у матери. Среди тех, кто приходил к брату, был Григорий Пименов.
В ту же ночь Михаил вместе со своим дружком Семкой Прокопенко сбежали из хутора. Прибившись к шахтерскому красногвардейскому полку, воевали под Царицыном, Астраханью, участвовали во взятии Новороссийска. Там угодил Семен под разрыв пятидюймового снаряда с французской канонерки и, оставив ногу в полевом лазарете, был списан подчистую. Михаила перебросили в Среднюю Азию, и домой он вернулся лишь в конце двадцать третьего года. Узнав, что Григорий находится в Шатках, снял со стены привезенную трофейную шашку и вместе с Семеном поскакал в Шатки. Навсегда запомнил Михаил Иванович лицо Григория и его вцепившиеся в край стола побелевшие пальцы.
Семен оттащил, выбил шашку из рук, убедил — так нельзя! Надо в уезд доставить, а там разберутся, кому положено. Пименова через неделю выпустили. Доказательств его участия в расстрелах красноармейцев не было.
В тридцатом году Григория раскулачили и сослали на Урал. Имелись подозрения, что он поджег колхозную конюшню, но улик против Пименова снова не оказалось. Лесников, работавший участковым, конвоировал его до станции.
— Радуешься? — спросил тогда Григорий.