— Дай, что ль, мне закурить. — Ермаков взял папиросу и стал неумело раскуривать. — Вчера вечером его мать встретил. Идет на меня и не видит ничего, как слепая. Глаза такие, что смотреть жутко.
Участковый, ссутулившись, разглядывал запыленные носки сапог. Из отдела милиции на фронт ушли восемь человек. Это была уже вторая похоронка, и обоим погибшим было вместе столько же лет, сколько Лесникову.
Тихие, до звона в ушах, последние ночи сентября. Еще несколько дней, и задуют холодные октябрьские ветры, потащат за собой лохмотья туч от пролившихся где-то дождей, и закружатся над поймой, срываясь с осин и ракитника, хрусткие умирающие листья.
Чего только не передумаешь за долгие часы. И даже на сон не тянет, хотя третью ночь подряд поджидают Лесников, Бражников и Суханов человека, приходившего тайком к Григорию Пименову. А может, годы свое берут, все чаще назад начинаешь оглядываться. Сорок один стукнуло Михаилу Ивановичу двадцать третьего июня — всего на один день с войной разминулись. Эх, времечко, куда ты катишься? С Семеном Прокопенко друг друга Мишкой да Семкой называют, а Семен младшего сына на фронт провожает. Старший уже воюет. Как будто вчера вот так же над Доном сидели. Когда это было? Лет тридцать назад, еще до той войны, Гришка Пименов с отцом в Лозной к родне приезжал, ну и напросился с ними сомов ловить. Вчетвером они тогда на рыбалке были: Михаил с братом Лешкой, Семка Прокопенко и Гришка Пименов. Вот ведь как в жизни все сплестись может. Лешкины косточки, поди, истлели, но как живой перед глазами — самокрутку из краденого дедова табака вертит, а они на него втроем уставились, ждут, когда дым начнет пускать.
За два года перед войной, что прожил Пименов в хуторе, ни разу им поговорить не пришлось. Встретятся, издали поздороваются, и все.
А когда провожали на фронт Володьку, оказались недалеко друг от друга за столом, размяться вместе вышли. Крепко выпивши Григорий был, потому, видно, не смог сдержаться. Выплеснулось таящееся в душе много лет.
— Вот и моего провожаем. Вернется или нет, никто не знает. Там, глядишь, и моя очередь. Для окопов я гожусь, это ж не в бригадиры назначить или в какие другие начальники. А ты здесь в хуторе останешься и войне конец увидишь. — Яростно раздуваемая махорочная самокрутка стрельнула искрами в сторону Лесникова. — Ты, Михаил Иванович, всегда нос по ветру держал. И в ту войну сразу почуял, где покрепче. Пошел против своих же казачков, зато выслужил себе галифе с наганом и должность хорошую. Я тебя только по имени-отчеству, а ты меня запросто Гришкой называй! Гри-шка-а! — Он остановился перед Лесниковым и, паясничая, начал кланяться. — Ты ж у нас власть! Не то что мы, всю жизнь в земле ковыряемся.
Он выкрикивал что-то еще, уже не владея собой. Бесполезно было ему доказывать, кто за какую правду кровь проливал. И чьи казачки, чужие, что ли, в каждом хуторе под фанерными обелисками со звездами лежат?
Где-то совсем рядом заголосил, невольно заставив вздрогнуть, петух. Скоро рассвет, и наползает внизу, с настывшей воды, слоистый густой туман. Хоть и тепло Лесников одет — полушубок, шерстяные носки под сапог, а пробирает сырость до самых печенок. Он поднялся, потер занемевшие колени и негромко позвал Бражникова и Суханова, лежавших шагах в десяти выше по склону. Совсем, наверное, ребята закоченели в шинелишках. Молодцы, за всю ночь ни звука, ни шороха.
Первым вынырнул из тумана Бражников в пилотке, натянутой на уши, и с карабином под мышкой. За ним шел Суханов, упрятав голову по самую макушку в воротник шинели.
— Закурить можно? — лязгнул от холода зубами Василий.
— Кури. Сейчас пойдем погреемся, чайку попьем, а потом сплаваем кой-куда. Хватит по ночам в бурьяне валяться — слишком много чести для Григория Федоровича.
Версты три выше Шатков поджимают речную струю к крутому правому берегу многочисленные песчаные острова, густо покрытые ивняком и красноталом. Вытоптанные кабанами тропы уходят через протоки мимо сыпучих левобережных холмов и зарослей терновника к дальним кукурузным полям. Безлюдные здесь места — раздолье всякому зверю. Днюют в чаще кабаньи стада, забираются на лежку лоси. И человеку для убежища лучшего места не придумать. Понимают Суханов и Бражников, что неспроста они прочесывают остров за островом, переплывая протоки на вертлявой лодчонке, позаимствованной у Никиты Кондратюка.
Лесников — казак неразговорчивый. Пробовал Слава посовещаться, как действовать, если на диверсионную группу наткнутся, но участковый, буркнув что-то невразумительное, молча шагал, по-журавлиному широко переставляя длинные ноги. Вооружение у них, конечно, слабенькое против диверсантов: два нагана и карабин. Еще у Бражникова есть «лимонка», замечательная вещь для ближнего боя. Сержант несет ее в правой руке, придерживая кольцо большим пальцем. Один раз Василий споткнулся и граната полетела на песок. Слава шарахнулся в сторону, а Лесников, подняв ее, посоветовал Василию держать «лимонку» в кармане.
— Успеешь выхватить, — сказал он, — ты парень прыткий.