— Известно чего. Конца войны то есть, когда германец победит. Григорий даже карту нам принес, показывал, куда фронт откатился. К зиме, говорит, они точно в наших краях будут.
— Володька Пименов не рассказывал, как он дезертировал?
Танцюра, дотянувшись до папиросной коробки, лежавшей на столе перед Сухановым, вытряхнул на ладонь две папиросы.
— Закурить можно?
— Кури, раз взял, — усмехнулся Слава, — ну, так как Володька там оказался?
— Вроде бы разбомбили их где-то под Ростовом, по дороге на передовую, вот он и кинулся с перепугу куда глаза глядят. Потом, правда, опомнился, ан поздно, да к тому же Григорий на мозги капает, мол, вышки не миновать.
Еще рассказал Танцюра, что взломали два магазина.
— Скучно целыми днями валяться. Только вы учтите, можете даже записать, я, кроме водки и продуктов, ничего не брал — понимаю ведь, что война. Ни часов, ни мануфактуры, ничего не трогал, разве что одежонки чуток прихватил.
— Пименов Владимир тоже с тобой был?
— Нет. Он отказался. Это моя затея, за что готов нести ответственность.
Суханов дописывал протокол допроса. Лесников рассеянно смотрел в окно. Про Танцюру он уже не думал. С ним было все ясно. А размышлял участковый о том, что порядочными сволочами оказались оба Пименовых, и Григория, видимо, придется арестовать сегодня.
Танцюра напомнил о себе легким покашливанием. Достав из-за уха спрятанную папироску, прикурил, выпустив струйку дыма.
— Ну вот, Михаил Иваныч, опять с твоей помощью на казенные харчи собираться. Сколько ж мне на этот раз дадут? С учетом прошлых заслуг да военного времени лет десять, небось? Может, лучше на фронт попроситься?
— И что ты там собрался делать?
Голос Лесникова был сильно усталый и безразличный.
— Что и все...
— Все воюют.
— Подожди, Иваныч, — Танцюра просительно заглядывал ему в лицо, — я ведь тебя серьезно спрашиваю, кому заявление на фронт писать? Что ж думаешь, совсем я конченый, всё мне до фени?
— Пойдем, — сказал Лесников, — а насчет фронта на суде расскажешь, только в грудь себя колотить не забывай — убедительнее будет!
— Зачем ты так, Иваныч? — вымученно усмехнулся Танцюра.
— А ты по-другому хотел? Или думаешь, что фронт вроде помойной ямы, любое дерьмо сойдет, война все спишет?
Молчал Танцюра. Потому что, как ни крути, со всех сторон прав участковый. Ведь и про заявление на фронт он только сейчас придумал. Мутную, бестолковую жизнь прожил Иван Никифорович Танцюра, и, если разобраться, какая ему может быть вера? Четыре судимости — тринадцать лет за решеткой. Это за тридцать семь неполных лет! Жену за собой потащил, после второй отсидки и след ее потерял. Дочь где-то у бабки под Воронежем, за все годы съездить ни разу времени не выбрал. Но если раньше просто кражи были, то теперь покатился Танцюра дальше некуда — кроме краж висит на нем уклонение от воинской повинности и связи с дезертиром.
— Слышь, Иваныч, — быстро заговорил Танцюра, боясь, что его уведут и он не успеет досказать, что хотел, — на фронт я все равно буду проситься, а там уж как выйдет. Только я тебе про другое расскажу. Дней пять назад собрался я в город за водкой. Добрался, значит, где пешком, где попуткой, иду по улице, вижу, машина военная стоит, и шофер в моторе копается. Потом выпрямился, пошел зачем-то к кабине и на меня мельком так глянул. А лицо знакомое. Только не припомню, где ж я его мог видеть. Может, сидели вместе? Остановился, папиросы достал и по карманам себя хлопаю, будто спички ищу. Подошел к шоферу, здравствуйте, мол, товарищ боец, прикурить не будет? Он достает коробку спичек и протягивает мне. Я спичку зажигаю, а сам на него украдкой зырк-зырк. И тут вспомнил я — да ведь это Мячин Алексей. Ну точно он! Шофер взгляд перехватил, усмехнулся: «Чего смотришь? Давно не виделись?» — «Да нет, — говорю, — мы с вами, кажется, вообще не знакомы, а за спички очень благодарен». Раскланялся и шагаю дальше, а у самого из головы не выходит — откуда здесь Мячин?
— С чего ты взял, что это Мячин, лет-то вон сколько прошло. Он когда из наших краев исчез, году в двадцатом?
Лесников, теребя пальцами подбородок, внимательно смотрел на Танцюру. А Слава, как не раз с ним случалось за последние дни, почувствовал досаду, что разговор идет опять мимо него, а он здесь чуть ли не пустое место.
— В двадцатом, осенью, — подтвердил Танцюра. — Только не мог я ошибиться, мы ж в соседях сколько жили — считай, каждый день встречались. Он теперь, правда, без усов, седой.
— Дело давнишнее, — Лесников повернулся к Славе, — тебе эта фамилия ничего не говорит, а мы Мячина хорошо помним. Сам он казак, родом из Сонкова, хутор такой есть, верстах в сорока отсюда, земляки они с Танцюрой. В гражданскую Мячин служил у атамана Краснова, потом у Мамонтова. Сволочь, каких поискать, за что в офицеры выбился. Карательным отрядом командовал, сам лично пленных красноармейцев рубил. Когда белых из наших краев выгнали, он банду сколотил, но ее вскоре разгромили, а сам он куда-то исчез.
— Какой он из себя, Михаил Иваныч? — спросил Слава.
— Я сам его ни разу не видел. Иван Никифорович его хорошо помнит.