Савченко незаметно, чтобы не увидел Бражников, разводит руками: мол, понимаю тебя, лейтенант, но что с этим упрямым милиционером поделаешь? Артиллерист смотрит на Василия, ждет несколько секунд и, молча повернувшись, лезет в кабину. Полуторка, фырча, разворачивается и катит в обратную сторону.
— Зря мы так, — проговорил Савченко, — может, он через два дня в бою погибнет, а мы с матерью повидаться не дали.
— Зря, зря, — рявкает Василий, — развелось вас, добреньких, поэтому аэродромы под носом жгут!
Он вдруг сорвал с плеча карабин и, подняв его одной рукой, выстрелил в воздух. Полуторка, успевшая отъехать метров сто, затормозила. Водитель высунул голову из кабины.
— Езжай в Гуляевку, понял? Ну, чего рот разинул?
— Езжай в Гуляевку! — подхватил Чернушкин. — Пока не передумали.
Водитель закивал и, лихо развернувшись, пронесся мимо них. Лейтенант-артиллерист прокричал что-то и махнул рукой.
— Правильно сделали, товарищ сержант, — весело сказал Чернушкин, провожая взглядом шлейф пыли, за которым уже не видно машины. — По-человечески.
— Тю, христосик! Савченко, ты в кузове у него смотрел, ничего подозрительного?
— Ничего. Тильки мусор один.
Неспокойно на душе у Василия. Вроде и документы проверили, и машину осмотрели, а все равно неспокойно. Хотя, конечно, этот курносый лейтенант меньше всего на диверсанта похож. А на кого, собственно говоря, должны быть похожи диверсанты? Или у них печать на лбу?
Следующую машину, ЗИС-5, походную автомастерскую, проверяли до того тщательно, что старший машины, толстый усатый сержант, не выдержав, обложил Василия матом. Правда, вполголоса ругнулся, чтобы не очень слышно было.
— Чего, чего? — не понял Бражников, осматривающий ящик для инструментов.
— Торопимся мы, — посмотрев на часы, пояснил сержант.
Транспорта было немного. Прошли два трактора, в кабинах которых сидели молодые девчонки в промасленных комбинезонах, потом еще один ЗИС, нагруженный мешками с мукой.
Погода начала портиться. Заметно посвежевший ветер гнал низкие клочковатые облака. Савченко надел шинель, Бражников накинул плащ-палатку.
— Кончилось тяпло, — сказал Чернушкин. Слово «тепло» прозвучало с заметно уловимым «я». — Осень на дворе.
— Это точно, нет тяпла, — в тон ему отозвался Василий и прибавил с подковыркой: — Ты из какой дяревни, Иван Пантелеевич?
— Из Проломихи.
— Вот это названьице! Откуда оно?
— Бог его знает! Село старое. Говорят, при Петре Первом уже было.
Савченко озабоченно поднял ладонь и пошевелил пальцами.
— Пока не капает. Если начнется, промокнем, как цуцики, укрыться негде. Давайте перекусим?
На куске брезента разложили сухой паек: хлеб, селедку и сахар. Василий достал из коляски брусок сала, завернутый в холстину.
— Пользуйтесь. Один хороший дядька с собой дал.
Еду поглощали с завидным аппетитом. Запив обед водой из фляжки, Василий и Савченко свернули самокрутки. Чернушкин, помявшись, насыпал на ломоть хлеба сахарного песка из газетного фунтика и, откусив, пояснил:
— Это вместо табака.
Василий сыто сожмурился, пыхнул в его сторону махорочной белой струей.
— Тебе сколько лет, Чернушкин?
— Двадцать два в августе стукнуло. А че?
— Женат?
— А как же!
Чернушкин полез в нагрудный карман гимнастерки и протянул Василию фотокарточку, на которой напряженно уставилось в объектив его семейство: полная широколицая женщина с уложенными венцом косами и двое мальчишек-близнецов, лет четырех — оба в расшитых цветами, видимо, праздничных рубашонках и вельветовых коротких штанишках.
— Ты когда столько детей успел настрогать?
— Я Лизу с двумя мальчишками взял. Мы с ее мужем в финскую в одном полку воевали. Погиб он, а я вот женился. Не сразу, конечно, через год. Сейчас она в положении, еще сына жду.
— Это сколько же у нас детей на троих? — загибая пальцы, стал подсчитывать Савченко. — У меня четверо. У Чернушкина двое... у тебя дети-то есть, Василий?
— Тоже двое...
— Ого, аж восемь гавриков — целое отделение!
Бражникову стало стыдно. Весь день Чернушкина подковыривал, а чем самому хвалиться? Тем, что три года на перекрестке стоял да жезлом махал? Невелики заслуги. Но ведь не только это. Случалось преступников задерживать. Позапрошлым летом был ранен ножом, когда гнался ночью за двумя уголовниками, ограбившими девчонку. Но разве с войной это сравнишь?
— Бери хлебца, — сказал Бражников, — и сахар доедай. У меня в мотоцикле еще есть.
— Ну и как финны? — поинтересовался Савченко, устраиваясь поудобнее, довольный, что настырный сержант не гонит никого на пост. Чего ради на дороге маячить, когда и отсюда все видно!
— Умеют воевать, — не спеша отозвался Чернушкин, — стреляют хорошо и на лыжах бегают. Одно слово, лесные люди...
— Наши хуже, что ль, стреляют? — ревниво перебил Бражников.
— По-всякому. Бывает, что хуже. Заберется их «кукушка» на сосну и давай разрывными пулять. Лежишь, головы не поднять.
— А вы что же? Тоже стрелять надо.
— Куда? Лес кругом. Думаешь, все просто было? Порой так доставалось, что пух и перья летели. Но все же одолели мы их.