Случалось, находила коса на камень — насмерть ругались друг с другом, как было в двадцать девятом году, когда кипел хутор как муравейник, и сколько людей, столько было мнений о коллективизации. И позже, когда шел тридцать седьмой, снова схватились они, видя каждый по-своему события, происходящие в стране, и снова ходили мимо друг друга не здороваясь.
Они были очень разными, но через много лет, вспоминая эту первую военную осень, Суханов не мог представить порознь долговязого, неторопливого в речи и движениях Лесникова с его тяжелыми крестьянскими руками и горластого Прокопенко, приземистого, крепко сбитого, казалось, вросшего в старую председательскую бричку, на которой он никак не мог научиться ездить шагом. Семен не признавал медленной езды.
Володька Пименов ушел на фронт в августе сорок первого. Просился и раньше. Уже на второй день войны приехал в райвоенкомат с заявлением, но ничего не вышло. Заявление взяли, а самому велели возвращаться и продолжать работать, мол, когда надо — вызовут.
В хутор тогда возвращался затемно, переждав полдня в лесу. Хотя и не его одного домой вернули, а все равно обидно было. И так семья их словно особняком живет, ни друзей, ни приятелей, а тут еще в армию не взяли. Выходит, не доверяют.
Когда пришли в Шатки первые похоронки, зашелестел за спиной у Пименовых злой шепоток: «Наши головы там кладут, а эти два бугая вроде как на развод оставлены». Володьку до того все это задевало, что и на людях появляться перестал. В августе снова побывал в военкомате. Повторную просьбу удовлетворили и дали двое суток домашние дела закруглить.
Их тогда человек пять с хутора на фронт уходили. Проводы общие устроили. Комсомольский секретарь из района приезжал, председатель колхоза был. Лесникова с Прокопенко пригласили. Конечно, не до веселья, когда сыновей на войну провожают, но сделали все как положено. Колхозное и райкомовское начальство выступило, старики напутствия говорили, от новобранцев кто-то речь сказал, что жизни своей не пожалеют, а Родину врагу не отдадут. Володьке впервые за многие годы было хорошо. Отец и мать, принаряженные, сидели среди людей, степенно беседовали, и рядом с Володькой вроде случайно оказалась Вера Тропинина, на которую и раньше он заглядывался, да подойти не решался, и уже договорились, что после гулянья проводит ее домой; и казалось, рухнула стена, разделявшая много лет его семью от остальных хуторян.
До того хорошо было немного захмелевшему Володьке, что не выдержал он и, стакан подняв, небольшую речь сказал. Про то, что не опозорят они славный казачий род, а если погибнут, то с честью. Мать заплакала, и Вера платочек кружевной комкала, лицо закрывала.
Однако получилось все совсем по-другому. За Ростовом, на небольшом степном полустанке эшелон с новобранцами попал под бомбежку. Вместе со всеми, схватив мешок с немудреным барахлом и остатками харчей, бежал куда-то Володька. Взрывы черными грохочущими фонтанами разносили вагоны, станционные домики. Кружились, медленно опадая, обломки, и на запасных путях горели, разбрасывая многометровые языки пламени, цистерны с горючим. Володька что-то кричал, падал, закрывая голову руками, и жутко ввинчивался в черепную коробку, мутя сознание, рев заходящих на цель самолетов. Впереди него бежали трое или четверо парней. Один из них, в светлой рубашке в горошек, утром угощал Володьку лепешками. И сейчас, одурев от страха и грохота, он, словно привязанный, бежал за ними.
Когда завыла, приближаясь к земле, авиабомба, Володька, задрав голову, оцепенело уставился в черную растущую на глазах каплю. Решил: ну все, конец! Метнулся назад и, споткнувшись, повалился лицом в канаву. Ахнуло так, что заходило все ходуном и звенящим грохотом забило уши. В канаве пролежал до конца налета.
Когда поднялся и пошел разыскивать мешок, увидел недалеко от дымящейся воронки знакомую рубашку. Сделал несколько шагов и замер. У парня были оторваны ноги, и темно-красная лужа расплывалась под ним, жадно впитываясь в разрыхленную почву. Он был мертв. На другой стороне воронки лежали, полузасыпанные землей, еще двое. Один из них зашевелился. Человек привстал, опираясь на руки, и снова повалился набок. Володька успел поймать его немой, полный боли и животного страха взгляд. Он не кричал, да и не мог кричать — осколок попал парню в лицо, почти напрочь оторвал нижнюю челюсть.
Задохнувшись от подступившего к горлу ужаса, не в силах отвести взгляд от исковерканных тел своих попутчиков, Володька медленно пятился, потом побежал, закрывая лицо ладонями.
На случайном поезде, вместе с беженцами, втиснувшись на нижнюю полку, Володька доехал до своей станции и так же, как когда-то в июне, ночью прокрался в дом.
...— Ну, здорово, Владимир Григорьевич. Вот и встретились.
— Здравствуйте...
Володька по очереди оглядел стоявших перед ним людей. Участковый, еще один милиционер, поодаль двое красноармейцев и председатель Лозновского сельсовета Семен Прокопенко.