— Вот здесь, — зашептал Володька. — Вот она, дорога. Товарищ лейтенант, у вас есть еще одна граната?
Суханов верил Володьке. Верил, что однажды струсив и еще больше запутавшись под влиянием отца, сейчас он действительно хочет вырваться из замкнутого круга и не подведет его. Но мысль о том, чтобы дать ему оружие (теперь, после гибели Бражникова, красноармейцев), претила всему его существу. Позже, разбирая эту ночную операцию, Суханову выговорят за излишнюю доверчивость, поставят в вину тот риск, на который он пошел, взяв с собой дезертира, кулацкого сына, да еще и доверив ему оружие.
Но полуторка была совсем близко. Надсадный вой тяжело идущей в гору машины слышался, казалось, над самым ухом. Слава нашарил лежавшую в сене винтовку Лесникова, протянул ее Володьке.
— Заряжена. На предохранителе стоит. Обращаться умеешь?
— Умею. — Володька цепко схватил оружие.
— Ляжешь с той стороны дороги. Стрелять только после того, как я брошу гранату. Постой, патроны возьми.
Прятать бричку и лошадей уже не было времени. Он оставил их немного в стороне, а сам залег на бугре возле дороги. Передернув затвор, достал патрон в ствол винтовки, приготовил гранату. Мотор взвыл совсем рядом, чуть ли не над ухом. Суханов невольно вздрогнул. Вспомнил, что, выдернув кольцо, надо подождать секунду или две, иначе граната взорвется с опозданием. А что делать потом? Разве их задержишь в темноте, да еще вооруженных автоматами? Ладно, посмотрим, лишь бы остановить машину! А там Прокопенко с Зайцем помогут.
Полуторка черной глыбой вывернулась из-за обрыва. Приподнявшись на локтях, Суханов лихорадочно зашарил пальцами, ловя ускользнувшее куда-то кольцо. Нащупав, рванул на себя и, выждав секунду или две (машина была уже шагах в десяти), не размахиваясь, швырнул, целясь под переднее колесо.
Огненный куст вырос сбоку от полуторки. В голове запоздало мелькнуло — промазал! И тут же закашлял глохнувший мотор, и, мгновенно осветив все вокруг, пыхнуло яркое бензиновое пламя. Из кабины выскочил красноармеец с автоматом наперевес и метнулся за машину. Мячин? Второй, тоже в военной форме и командирской фуражке, пригнувшись, лез через борт. За дорогой ударил винтовочный выстрел, и Слава увидел, как брызнула выбитая пулей щепа. Человек обвис и, пытаясь схватиться за борт, свалился на дно кузова.
Спрятавшись за машиной, долговязый наугад дал очередь. В кабине кто-то возился, пытаясь открыть правую дверцу.
Тяжело дыша, подбежал Заяц.
— Это я, товарищ лейтенант, — еще издали крикнул он.
В его сторону тут же простучал автомат. Заяц плюхнулся рядом с Сухановым. Третий, который в кабине, видимо, не мог открыть свою дверцу и лез через водительское место, выставив перед собой перевязанную руку.
— Дай гранату, — толкнул Зайца в бок Суханов. — Надо обезвредить длинного с автоматом, к нему все равно не подобраться.
Торопливо ковыляющего к ним Прокопенко они не видели, зато его хорошо разглядел автоматчик, спрятавшийся за машиной. Длинная очередь прошла над головой Суханова. Семен споткнулся, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и, припадая на деревяшку, сунулся лицом в траву.
Слава увидел это в тот момент, когда, развернувшись, бросал гранату. Горячим толчком отдавалось в голове: «Убили», но уже не оставалось времени на жалость или раздумья — человек с перевязанной рукой, пригнувшись, бежал прочь от машины. Возле заднего борта рванула граната. Вслед за разрывом Суханов кошкой вымахнул на дорогу. В несколько прыжков догнал убегавшего, наотмашь ударил рукояткой нагана в спину и навалился, подминая под себя. С другой стороны бежал к нему Володька Пименов.
Мячин успел отпрыгнуть, опередить взрыв гранаты, изрешетившей задний борт и колеса полуторки. Красноармейца, бросившегося на него, он встретил короткой очередью и, не оглядываясь, покатился вниз по обрыву.
Только на рассвете его окружили и прижали к берегу Дона. Мячин знал, что пощады ему не будет. Он ненавидел этих людей, как стал ненавидеть и эту степь, хутор, где родился, и даже Дон, снившийся помимо воли все эти годы, что прожил он в Польше, Маньчжурии, потом в Германии...
Двое суток назад, когда допрашивали захваченного красноармейца, Мячин даже обрадовался, что тот отказался отвечать на вопросы. Давая выход накопившейся ненависти и боясь ее выплеснуть сразу, он с мстительным наслаждением пытал его, видя в пожилом красноармейце, своем ровеснике, одного из тех, кто отобрал много лет назад у его семьи кожевенный завод, мельницу, власть...
Потом он добил его штыком, как добил перед этим раненого старшего лейтенанта, как успел убить раньше десятки молодых и старых людей здесь, на этой, ставшей для него чужой, земле.
Отползая к воде, огрызаясь последними редкими выстрелами, Мячин начинал испытывать то, что испытывал иногда в минуты большой опасности — мучительную жалость к себе, еще совсем не старому, такому веселому мужику. Он мало кого жалел в своей жизни, даже близких: жену, детей, оставшихся в Познани, другую семью во Франкфурте, но тем легче было ему жалеть себя, лихорадочно соображая, удастся ли выбраться на этот раз.