Отец обещал свести с какими-то военными, которые должны были взять его в свою часть. Значит, не получилось. Да и кто возьмет дезертира?
— Мы тут с тобой делов наворочали, — торопливо заговорил Григорий, — не знаю, выпутаемся или нет. На разговоры времени мало — будем делать, что Михаил Иванович скажет и вот этот товарищ лейтенант. Бежать только не вздумай. Пулю враз словишь. Церемониться они с тобой не станут.
— Понял...
— Ну так-то.
— Садись, — негромко сказал Лесников, опускаясь на траву. — Набегался?
Володька молчал, продолжая стоять. Он еще больше исхудал за последние дни. Заострилось, истончало лицо, и темные полукружья залегли под глазами. Видно, не впрок шли отцовы харчи.
— Бегать не надоело?
— Все, отбегался.
— Как людям в глаза смотреть будешь?
— Мне теперь не людям, а трибуналу в глаза смотреть, да и то недолго.
— Под трибунал пойдешь, это точно, — жестко подтвердил Лесников. — Только с чем пойдешь, вот вопрос. Ты мне по-простому скажи: у тебя совесть осталась, на тебя можно положиться?
— Раз уж положились. Какая мне теперь вера?
— Во фрукт, — присвистнул подошедший ближе Заяц.
— Хоть фрукт, хоть овощ, какой есть, — буркнул Володька.
Участковый встряхнул парня за плечи. Заговорил, глядя в глаза:
— Рано себя хоронить в восемнадцать лет...
Криулинская балка совсем небольшая. Хоть и называют ее балкой, это скорее пологая лощина шагов двести в поперечнике, поросшая дубняком и терновником. До хутора отсюда рукой подать, он в соседней низине, за горкой, но ни звука не доносится оттуда. Война. Молодые кто на фронте, кто на оборонных работах, старики ложатся спать рано. Может, и не спать, а перебирать невеселые свои думки: что завтра почтальон принесет? Днем за работой да на людях немного полегче, а к ночи давит тоска.
Григорий стоял, прислонившись спиной к искривленному молодому дубку. Так лучше видно край лощины, где должна была остановиться полуторка. Володька сидел рядом, курил, пряча махорочную самокрутку в кулак. Григорий смотрел на сына, и острая жалость к нему едва не выжимала слезы из глаз. Давно забыл, когда плакал в последний раз, в детстве наверное, а сейчас вот подступило.
Далекое, едва слышное гудение автомобильного мотора донеслось со стороны проселочной дороги, идущей вдоль Дона. Володька торопливо погасил окурок и встал рядом с отцом. Машина шла с потушенными фарами. Не доезжая до хутора, свернула в степь и, завывая на пониженной передаче, пошла через целину по направлению к балке.
— Вперед не суйся. — Григорий сжал плечо сына.
— Все нормально, батя, — одними губами прошептал Володька.
А у Григория опять перехватило горло. Последние дни они друг с другом почти не разговаривали. Володька, замкнувшись в себе, отмалчивался, Григорий тоже не навязывался.
Машина на мгновение включила фары, высветив побуревшую жухлую полынь, одинокий куст терновника, и остановилась, не доезжая метров сто до края балки. Выждав минуты две, Григорий негромко свистнул. Вчера они договорились с Мячиным, что сразу после условного сигнала подойдут к полуторке, но час назад, инструктируя их, Лесников приказал Григорию тянуть время сколько можно и попытаться выманить тех, кто приедет, из машины.
Он продолжал стоять. У полуторки тоже молчали, потом снова раздался свист.
— Вовка, останешься здесь, — прошептал Григорий, пригибая сына к земле. — Понадобишься — позову.
— Батя, я с тобой, — потянулся было Володька, но Григорий уже шагал вперед.
— Эй, в машине! — вдруг крикнули из темноты. — Вы окружены! Всем выйти и встать с поднятыми руками. При попытке сопротивления открываем огонь из пулеметов.
Григорий, мгновенно бросившийся на землю, узнал голос Лесникова. В полуторке молчали.
— Считаю до трех, — снова закричал участковый. — Взво-од, приготовиться! Один...
Григорий поднял голову. В машине было по-прежнему тихо.
— Два-а...
Обрывая незаконченный счет, гулко ахнул взрыв, за ним второй, и яркие бело-желтые вспышки выхватили из темноты бортовую полуторку с распахнутой дверцей кабины и человека, стоявшего на подножке. Машина рванулась с места, вслед застучали выстрелы. Полуторка, не включая фар, уже неслась через степь по направлению к Дону.
— Михаил Иванович! — позвал Суханов, загоняя в казенник винтовки новую обойму.
Он успел выстрелить пять раз, да разве пулей машину остановишь! Гранатой бы надо, но полуторка отошла от него далековато. Ближе всех к ней находился участковый.
— Здесь он, — откликнулся Заяц. — Фонарик есть, товарищ лейтенант?
У Лесникова была перебита левая рука, несколько осколков попали в спину и ноги. Суханов подсвечивал электрическим фонариком, Прокопенко и Заяц, разрезав гимнастерку, торопливо бинтовали его поперек груди. Участковый, сдерживая стон, скрипел зубами.
— Вот жердина бестолковая, надо было не вовремя высунуться... — Он застонал, рванул пальцами левой здоровой руки пучок полыни. — Вы не копайтесь, ребята, слышите?
— Сейчас, — торопливо зашептал Суханов. — Сейчас перевяжем — и в хутор... Там фельдшер, раны обработает...