Он совершил большую ошибку — не скрылся сразу после засады в Криулинской балке. Сумел вырваться — хватит судьбу испытывать! Так ведь понесло на хутор. Но как он мог бросить «камрадов» да еще одного из них раненого! Конечно, легче оправдывать свою глупость благородными помыслами, но зачем самому себе врать? Не мог он без них возвращаться. И никакие они ему не «камрады». Он русский или бывший русский — недочеловек по сравнению с ними, а там бы ему не простили, если бы он вернулся один. Ему бы просто не поверили, решили, что он предал остальных.
В Мячина не стреляли. Его обкладывали, терпеливо ожидая, пока он расстреляет патроны. Когда в обойме «вальтера» их осталось три, бывший есаул, командир карательной сотни, а в теперешнем чине шарфюрер СС, или по-армейски фельдфебель, решил, что пора кончать. Он поднес ствол пистолета к губам — кисло потянуло сгоревшим порохом. Осторожно дотронулся до спускового крючка и тут же отдернул палец. Жалость к себе накатила с такой силой, что он едва не застонал. Убить себя? Кому тогда все останется? Река, песок, лес — если не будет его? Не может быть, чтобы все кончилось здесь. Пусть умирают другие.
Мячин не целясь, торопливо, словно боясь, что передумает, выпустил последние две пули и, отшвырнув пистолет, кинулся в воду.
В него по-прежнему не стреляли. Несколько человек бежали за Мячиным по берегу, другие ниже по течению стаскивали к воде старую рыбацкую плоскодонку. Когда-то в молодости Мячин неплохо плавал, но годы взяли свое — через полсотни метров он начал задыхаться, холодная вода сковывала мышцы, плыть становилось все тяжелее. В спешке Мячин забыл сбросить сапоги, и теперь кирзачи тянули вниз, мешая работать ногами. Извернувшись, он стащил левый сапог, для этого пришлось нырнуть, а когда выныривал, нахлебался воды. Второй сапог никак не снимался.
Внизу уже столкнули лодку, и человек пять торопливо гребли прикладами наперерез Мячину. Он перестал возиться с сапогом и снова поплыл, но скоро окончательно выбился из сил и понял, что до левого берега доплыть не сможет, да и едва ли сумеет вернуться на правый.
Оставалось одно спасение — лодка. Но до чего медленно гребли сидящие в ней! Казалось, что низкая, зарывающаяся носом в волны плоскодонка стоит на месте. Весла... Почему они не гребут веслами, ведь это быстрее?
— Ве-есла... — захрипел Мячин.
Теперь он плыл к лодке. Вернее, он хотел до нее доплыть, но сил уже не оставалось. Мячин барахтался, по-собачьи колотя перед собой руками. Внезапно промелькнуло давнее, почти забытое: как сбрасывали с яра таким же осенним ветреным днем пленных красноармейцев со связанными руками. Они так же барахтались, погружаясь и выныривая вновь. Тех, кому удавалось выплыть, расстреливали из карабинов. Тела убитых, колыхая, тащило течением, и возле каждого расплывалось розовое облачко.
Начинался дождь. Серая мокрая пелена заволакивала лес. Усиливающийся ветер гнал вдоль реки островерхие, с пенистыми гребешками волны. Люди с лодки увидели, как показалась над водой ладонь с растопыренными пальцами, словно до чего-то пытаясь дотянуться, и снова исчезла среди волн.
Лесникова утром везли в райцентр на машине, выложив дно кузова пахучим степным сеном. Он был без сознания и, лишь подъезжая к городу, ненадолго пришел в себя. Попытался приподняться и, царапая пальцами борт грузовика, попросил:
— Дайте воды, горит все... — Отпив глоток из поднесенной фляжки, позвал: — Семен... Семен где?
— Лежи, Михаил Иванович, вредно тебе двигаться, — сказал Суханов. — Здесь Семен...
А Заяц, баюкая на коленях забинтованную руку, немного передвинулся, чтобы Лесников не увидел прикрытое плащ-палаткой тело, лежавшее у другого борта.
— Ты, Семен, Клавке скажи, пусть не тревожится, я не поддамся... куда мне от троих детишек. — У Лесникова клокотало в горле, и закипала в уголке рта розовая слюна. — А ежели что, ты ей помоги, и чтобы сена выписали... Хотел сам, да все недосуг...
Он снова впал в забытье, продолжая все невнятнее звать Семена. Слава, отвернувшись, закусил губу. Заяц одной рукой пытался смастерить самокрутку, просыпая табак. Володька Пименов забрал у него газетный обрывок и, ловко скрутив козью ножку, дал прикурить. Они сидели с отцом вместе со всеми, но, словно отгораживая Пименовых от остальных, примостился на пустой канистре незнакомый Суханову милиционер с винтовкой, зажатой между колен.
— Как он? — шепотом спросил Заяц у пожилого медфельдшера, сидевшего в изголовье у раненого.
— Кто ж знает... — отозвался тот. — Операцию надо. — И, понимая, что не тех слов ждут от него, торопливо добавил: — Сейчас в госпиталь доставим, там быстро заштопают. А че? Мужик он здоровый, выдюжит. Обязательно выдюжит.
А следующей ночью в степи, в точке, указанной взятым живьем немецким радистом, вспыхнули треугольником костры. Ждали самолет, который должен был доставить пополнение для группы, питание к рации, взрывчатку, продукты.