Тяжелый бомбардировщик «Дорнье», снизившись, сделал круг над костром, и четыре смутно белеющих купола медленно заскользили к земле. Качнув крыльями, бомбардировщик снова стал набирать скорость. А к каждому из четырех спускавшихся к земле парашютистов уже молча бежали из темноты люди.
Он попал в эти края через три с половиной года, в конце апреля сорок пятого, следуя к новому месту службы. Движимый внезапно нахлынувшими воспоминаниями, Суханов сошел с поезда на маленьком степном полустанке, рассчитывая, что успеет побывать в Лозном и вернуться к вечернему поезду.
Оставив чемодан и шинель у дежурного, он зашагал в сторону проселочной дороги, где, как ему подсказали, можно было поймать попутную машину. Набирающий силу яркий весенний день курился голубой дымкой над дальней пашней, за оврагом, и молодая влажно-зеленая трава матово отливала росой. Небо было безоблачным и необычно высоким. Он успел от такого отвыкнуть в слякотной дождливой Прибалтике, где прослужил последние восемь месяцев и был тяжело ранен.
С машиной Суханову повезло — минут через двадцать его подобрал грузовик, следовавший до Гуляевки. Шофер, белобрысый парень в гимнастерке без погон, с нашивкой за ранение, с любопытством косил в сторону попутчика.
— До хаты, до дому, товарищ капитан?
— Нет. Хочу кое-кого из старых друзей повидать.
— Это надо. Друзей забывать нельзя. Вы, наверное, из госпиталя, вон желтый какой. Так ведь?
— Точно.
— У меня глаз наметанный, сам с полгода после контузии провалялся, а потом списали подчистую. А вас где ранили?
— Под Тарту. Город такой есть в Эстонии.
Два года прошло, как закончились на Дону бои, но война напоминала о себе на каждом шагу. По лесам, насколько хватало взгляда, тянулись ломаные линии траншей и окопов, землю густо пятнали оспины разнокалиберных воронок, от самых мелких до огромных котлованов, вырытых авиабомбами. Стояли горелые танки, грузовики, разбитые пушки, уже тронутые ржавчиной.
Водитель оказался парнем веселым и разговорчивым. Со смешками и прибаутками рассказал всю свою биографию, посетовал, что не смог из-за контузии дойти до Берлина. Суханов пытался узнать у него о судьбе Лесникова, но водитель ничего нового сообщить не мог.
— Помню Михаила Ивановича. Высокий такой, светловолосый, участковым милиционером работал. Перед войной два раза видел, а что с ним после стало, не знаю. Раскидала людей война. Я, когда демобилизовался, своих едва разыскал — шутка ли, какой здесь фронт прокатился! Во всей округе уцелевшего дома не найдешь.
Зато совершенно неожиданно узнал Слава о судьбе Пименовых. Тогда, осенью, они были осуждены трибуналом условно и оба направлены на фронт искупать вину.
— У меня дядька в Шатках живет, — рассказывал водитель. — Я к нему зимой как-то заезжал, он про Пименовых говорил. На старшего давно уже похоронку получили, а младший Володька без вести пропавшим числился. Прошлой осенью приходит от него письмо: мол, жив-здоров, воюет, сержантом стал. Вот тебе и кулаки!
Сделав порядочный крюк, водитель привез Суханова в Лозной.
— Ну вот и ваш хутор, — осторожно разворачивая полуторку, чтобы не съехать на обочину, в грязь, сказал он.
— Не нагорит за то, что не вовремя к себе вернешься?
— Подумаешь! Кто чего скажет, ведь фронтовика подвозил.
Суханов не попал на передовую. И хотя дважды был ранен, имел орден и две медали, фронтовиком себя не считал. И ему каждый раз становилось неудобно, когда его так называли.
— Спасибо, друг, — сказал Слава. Пошарив в кармане, достал трофейную, в форме пистолета зажигалку и протянул парню. — Возьми. На память.
— Не надо, — замотал головой тот. — Получается, я за плату вас вез, а ведь так, из уважения. Счастливо оставаться!
Хутора не было. Исчезли бесследно сады, в разноцветной листве которых прятался он в ту осень. В знакомой низине лепились десятка полтора саманных хибарок под камышовыми крышами — то ли жилье, то ли сараи. Не увидел Суханов и тополиной рощи. Лишь торчали сухие низко спиленные пни и несмело тянулись вверх с полдесятка тонких деревцев.
Поредели когда-то густые заросли краснотала по склонам балки. Вокруг воронок, на фоне молодой ярко-зеленой листвы, темнели широкие проплешины. Одиноко торчала среди кустарника старая корявая ветла. У нее была снесена верхушка, и бугристый обрубленный край топорщился молодой зеленью.
Безжалостно прокатилась через хутор война. В Лозном не уцелело ни одного дома. От каменной одноэтажной школы на площади осталась лишь груда кирпича. Здесь, видимо, размещался опорный пункт, площадь была опоясана траншеями и густо взрыта воронками. Немецкая самоходка «Артштурм» без гусениц, с проломленным бортом, накренившись, застыла на бруствере окопа. Шагах в десяти стоял наш легкий танк БТ, обгоревший, с распахнутыми настежь люками. Перегораживая улицу, просели на сожженных скатах два огромных трехосных грузовика, видимо, их нечем было стащить на обочину, и дорога, огибая грузовики, делала крутую петлю.