Он был одет совсем по-зимнему: в полушубке, подвязанной на затылке шапке и трехпалых брезентовых рукавицах.
— Сани пора готовить, а ты на лодке кататься собрался.
— Ага, — рассеянно кивнул участковый.
Лучше всего, конечно, вернуться домой. Не та погода, чтобы по Волге раскатывать, да еще в одиночку. Но, с другой стороны, досадно было, что зря провозился вчера полдня, подготавливая лодку и мотор к предстоящему рейду. И бензина вон два бака стоят, и даже шланг к мотору присоединен. И старенький тент проволокой привязал для надежности, и портфель с харчами жена с вечера собрала. Федченко, задрав голову, посмотрел на небо. Облака, они и есть облака, а волны не такие уж и большие. Это когда моряна задует, с Каспия ветер, тогда лучше не соваться на Волгу, валы по полтора метра разгуливают, а сейчас еще ничего.
Кроме всего прочего, участковому так или иначе надо было побывать в хуторе Бузиновском — разобраться по заявлению о пропаже бычка. Добираться до хутора, расположенного на левом пойменном берегу, было очень несподручно. Колхозный паром последнюю неделю почти не ходил по причине плохой погоды, а лодкой — всего минут сорок, и там. А если уж совсем ветер разгуляется, можно будет и в Бузиновском переночевать.
От принятого решения у него стало легче на душе. Иван оттолкнул свой «Крым» от берега и, перебираясь с носа на корму, крикнул Швыдкову:
— Будешь домой возвращаться, скажи Катерине, я в Бузиновский поехал. Вечером вернусь. — И, наматывая шнур запуска на стартер, добавил: — А может, и до завтра останусь. Пусть не беспокоится...
Швыдков закивал головой. Перегнувшись через перила, долго наблюдал, как участковый возится с мотором, даже крикнул, чтобы тот продул свечи, но Федченко его не услышал. Наконец мотор завелся, и ярко-оранжевый «Крым», рванувшись с места, запрыгал мячиком по волнам, наискось пересекая Волгу.
Федченко вел лодку вдоль левого пойменного берега, где было потише — лес немного защищал от ветра. Но вскоре началась песчаная коса, и он снова повернул к середине реки. Волна била в борт слева, как раз со стороны, где он сидел за рулем. Раза два его обдало водой с головы до пояса. Иван поднял капюшон плащ-палатки и сбавил газ. Это помогло мало — волны продолжали перехлестывать через борт, и Федченко подумал, что зря он затеял эту поездку. Повернул еще ближе к косе и пошел вдоль песка, рискуя налететь на мель или врезаться в топляк. Но здесь, по крайней мере, не так било волнами. Из заливчика между двумя островами, напуганная шумом мотора, взметнулась большая стая уток. Последних, припозднившихся по пути на юг, к морю. Пара селезней с пепельными брюшками и черными галстуками, уже полностью вылинявших и одетых в зимний наряд, пронеслась низко над лодкой и, запоздало шарахнувшись, взмыла свечой вверх вдогонку за стаей. Федченко считался одним из самых заядлых охотников в Бережновке, держал двух собак. Он проводил глазами селезней, и не только охотничий азарт пробудили в нем внезапно взлетевшие утки. Какое-то непонятное щемящее чувство рождалось в нем, когда видел Иван уходящие на юг косяки. Еще мальчишкой как-то ездили в степь с покойником отцом на охоту, и запомнилось, как шли над скошенным жнивьем вытянутыми клиньями одна за другой стаи перелетных гусей и тоскливый гомон стоял тогда всю ночь над степью.
Память — порой неожиданные вещи, словно вспышками, выхватывает. Тот гусиный перелет снился Ивану Федченко и в армии, где служил он на самом дальнем краю земли, там даже звезды ночью не такие, как над Волгой, и позже, в большом городе, где прожил семь лет, успел жениться, обзавестись двумя дочками и поступить на работу в милицию. Думал совсем в городе обосноваться, комнату в «малосемейке» получил, квартиру ждал, а тут мать заболела, ухаживать некому, старшие сестры к тому времени поразлетелись еще дальше, чем он. Пришлось возвращаться в Бережновку.
Начальство даже радо было — в селе с кадрами хуже, чем в областном центре, сразу поставили участковым. Года через два после переезда похоронил мать. Так и остался в селе, врос опять, видимо, уже навсегда, всеми корнями, как будто и не было тех лет, что прожил в чужих краях. Родился еще один ребенок — сын. Хозяйством потихоньку обзавелся. С учебой только разладилось. Второй курс юридического института в городе заканчивал, а здесь забросил — далеко добираться. Все собирался восстанавливаться, да так и не собрался. А теперь и подавно. Какая учеба, если будущей весной сорок стукнет. О пенсии уже думаешь, а как будто вчера по кромке этого яра после выпускного вечера гуляли. Двадцать с лишним лет как один день...
Снизу, навстречу Федченко, вывернулась из-за косы лодка-казанка. Она шла на волну, и было хорошо видно, как сильно подбрасывает ее узкий вертлявый корпус. Человек в черной телогрейке, сидевший за румпелем на корме казанки, вдруг круто, едва не черпая бортом воду, развернул лодку. Участковый двинул вперед до отказа рычаг газа и, огибая косу, пошел вслед за ним.