Наверняка браконьер. Нормального человека разве на воде сейчас встретишь! И убегает потому, что рыба в лодке. Казанка, обогнув косу, вошла в протоку между двумя островами и снова повернула против течения. Федченко, немного сократив расстояние, шел метрах в трехстах позади. Моторы, кажется, у них одинаковой мощности, тридцатисильные «Вихри». Казанка по весу легче, и скорость у нее побольше, но теперь, явно подгруженная, она не развивала полного хода. Человек, сидевший за румпелем, все чаще оглядывался. Расстояние сокращалось. Тот, на казанке, наконец понял, что ему не уйти. Сбросив газ и выпустив румпель, он нагнулся и с усилием перевалил через борт тяжелую рыбину, за ней вторую. Повозился, что-то нашаривая на дне лодки, а когда выпрямился, показалось Ивану, что прямо в лицо выплеснулся узкий язык пламени. Звук выстрела был негромкий, заглушенный ревом мотора. Но отчетливо услышал Федченко, как с визгом прошел заряд дроби, хлестнув словно градом по краю ветрового стекла. Запоздало пригнулся. Лодка рискнула влево, вправо, волной обдало всего сразу, с ног до головы.
Иван поднялся с сиденья, мешало смотреть покрывшееся оспинами стекло, и, придерживая одной рукой руль, торопливо искал под брезентовым плащом и ватником пистолетную кобуру. Треснув, отлетели пуговицы — некогда было их расстегивать. Кожаная перчатка скользила по рукоятке — слишком плотно сидел пистолет в кобуре. Чертыхнувшись, сорвал перчатку зубами. Замахал над головой пистолетом.
— Стой! Слышишь, стой, гад!
Знал, что в десяти шагах за ревом мотора не слышно голоса. Но зачем-то кричал, продолжая махать пистолетом. Тот, впереди, скрючился у румпеля, и видно было, как бьет, бросает на волнах щучий корпус казанки.
Может, и ушел бы, оторвался от преследования, но, наверное, второпях не разглядел впереди песчаную косу и прилегающую к ней широкой полосой мель. Вода здесь была совсем другого цвета, почти желтая от близкого песчаного дна, и особенно яростно бились на этом месте в бестолковом хороводе волны.
На границе глубокой воды казанка резко вывернула в сторону правого берега, наперерез «Крыму», который за эти несколько потерянных секунд был уже снова рядом. В последний момент, стараясь избежать столкновения, Федченко сбросил газ, но облезлый темно-синий нос казанки вдруг оказался рядом и с треском обрушился на правый борт его лодки. Никогда бы не подумал Иван, что дюралий может так противно и пронзительно скрежетать. Взвыв на самой высокой ноте, оба мотора одновременно заглохли.
Брезентовый плащ и ватник, напитавшиеся водой, не давали двигаться. Волны раз и второй захлестнули Федченко с головой, мешая дышать, и страх, что не удастся вынырнуть, ожег сильнее, чем ледяная ноябрьская вода. Собрав все силы, рванулся вверх. Жадно переводя дыхание, сдвинул на затылок шапку, с которой стекала на глаза вода, мешая оглядеться. Немного ниже по течению остроконечным поплавком торчал из воды оранжевый нос «Крыма». Его тащило течением, притопив почти вертикально. Полностью затонуть лодке не давал носовой герметичный отсек. Еще успел разглядеть полоску мокрого песка. Очередная волна снова накрыла участкового с головой. Саженками поплыл к косе. Знал, что дно здесь пологое, плыть придется немного. Черт с ней, с лодкой! Еще сотню метров, и за оконечность косы потащит ее стержневым течением на середину Волги.
Скованный намокшей одеждой, он словно вяз в воде, и песчаная полоска оставалась так же далеко, как и раньше.
— Я щас! Слышь, Николаич!
Федченко оглянулся. Человек, сидевший в казанке, торопливо греб половинкой весла. И был этот человек ни кем иным, как рабочим насосной станции Мишкой Одинцовым, чьи родители жили когда-то на одной улице с Иваном, с кем вместе он рос и даже в один день уходил в армию.
Зарываясь носом, полузатопленная казанка крутилась на месте. Федченко хотел закричать в ответ, но его снова накрыло волной. Рванул пуговицы, пытаясь освободиться от плаща, но почувствовал под ногами дно. Барахтаясь, почти на четвереньках выбрел на косу и только тогда ощутил холод. Неподалеку брел по грудь в воде Одинцов, толкая перед собой лодку и продолжая повторять:
— Слышь, я щас... щас...
Сидели на корточках возле бьющего на ветру костерка. В негустой ивовой поросли в середине островка застрял разный древесный мусор, плывший еще весной к морю. Отсыревшие за последнюю дождливую неделю ветки и куски коры горели плохо, и приходилось время от времени обливать их бензином. Хорошо хоть оказалась в кармане у Мишки Одинцова зажигалка. Без нее совсем бы труба дело! Стащив с себя мокрое барахло, сушили его над огнем. Да разве ватник на костре высушишь? Лязгая зубами, поглядывали в сторону правого берега, не покажется ли лодка. У Федченко на голом животе ремень с кобурой, можно будет пистолетом сигнал подать.
Молча таскали сучья и пучки прелой травы. Когда немного отогрелись, Одинцов, перетирая в ладони табачную труху, все, что осталось от полпачки папирос, сказал:
— Ей-богу, не хотел, Иван! Ты сам виноват, под нос сунулся.