Когда на Якимова Сергея, колхозного шофера, материал по статье уголовного кодекса оформил, так целые делегации приходили и в служебный кабинет и домой. Убеждал, до хрипоты доказывал, что обнаглел Якимов, сколько зерна на сторону продал, нельзя дальше такое терпеть. Знакомые и родня вздыхали, говорили, что Серега, конечно, никудышный мужик — дай волю, все пропьет, — и правильно сделал Иван, что приструнил его. А вот жену и детей Серегиных надо пожалеть. Отзови протоколы! И Якимов здесь же топтался, вздыхал за спинами. И жена его с клеенчатой сумкой, где все, что надо, для «мировой». После суда теща Якимова, встречая участкового на улице, плевалась и, отворачиваясь, мелко и зло крестилась. Хоть бы ты провалился, прости, господи!
Мать заводила издалека разговоры о том, что надо по-доброму с людьми жить, тогда и тебя уважать будут. Иван слушал, морщился и, не выдерживая, уходил в огород. А дядька, брат матери, заметил, что Серега — это тьфу, мелочь, и неужели Иван кого покрупнее не видит?
После долгих лет заново привыкал к деревне. И вставать затемно, и дрова заготавливать, и скотину кормить, и сено косить. И, перекапывая лопатой картофельный огород, уже не чувствовал ломоты в мышцах — опять становился сельским. Здесь так: что потопаешь, то и полопаешь. Кое-какие продукты можно в колхозе по недорогой цене выписать. Не откажут. Но семья — шесть человек, а тогда семь было, с матерью, — не набегаешься. Да и не хочется в зависимость попадать. К председателю, к главбуху, к завскладом, который, тушу ворочая, кусочек для тебя помягче выцеливает — с нашим уважением к товарищу участковому уполномоченному! Хотя по-разному было, не на небе живешь, на земле, всякая нужда случалась. И просил и выписывал, и заведующему складом в ответ улыбался.
Тогда же, вначале, в первый свой год на селе, столкнулся еще с одной проблемой. Позже назвал ее «клубной». Вроде со смехом. А тогда не до смеху было.
Бережновка делится оврагом на две части. Одна часть побольше: здесь правление колхоза, магазин, клуб и построенная в последние годы деревообрабатывающим комбинатом небольшая улица двухквартирных коттеджей. Вторая часть Бережновки — немного на отшибе, спускается в пойму. Там же кусок ерика, перегороженный запрудой. И называется эта часть села «прудок». Вроде как отдельный поселок.
Сколько помнил себя Иван, всегда прудковские парни с бережновскими враждовали. То вроде помирятся, вместе девчонок с танцев провожают, а то как сцепятся, и пошел мордобой. Тогда со спиртным свободно было. «Бормотуха» в бутылках и банках с утра и до позднего вечера. Одуревшие от вина парни и подростки сшибались толпой на толпу. Чем попадя: кулаками, ногами, кольями — «выясняли между собой отношения». И шарахались от гомонящей возбужденной толпы случайные припозднившиеся сельчане. Многие даже свет зажигать не решались, потому как очень просто можно было поймать булыжник в освещенное окно.
Наутро как ничего и не происходило. Кто-то выходил на работу с фингалом. Те, кому доставалось особенно крепко, отлеживались дома. Случалось, и в больницу попадали.
Удивило Ивана отношение села к этим дракам. Мол, собралась молодежь, ах они такие-сякие! Подрались, шумели, кому-то спать не давали, мало их в детстве пороли! И весь разговор. От этой простоты кричать хотелось Ивану. Или вы не видите, не понимаете? Что дальше с ними будет, если они в восемнадцать лет портвейном вместо молока заправляются и, глаза залив, друг друга уродуют. Говорил с родителями. Некоторые посмеивались, а кое-кто крысился. Чего тебе надо? Сын работает, не бездельник, а что бесится, на то он и молодой. Что же его теперь, в тюрьму сажать? Женится, там не до гулянок.
Оформил несколько протоколов за хулиганство. Штрафы платили, но всерьез не принимали. После одной из драк, когда сильно избили несколько парней и попал в больницу со сломанными ребрами десятиклассник Васька Шурыгин, участковый повел по всей строгости, возбудив уголовное дело. Опять пошли делегаты склонять Ивана на «мировую». Суд был выездной, показательный. Двое попали в колонию за злостное хулиганство. Появилась статья в районной газете, приезжали из райкома комсомола. Собрался сельский сход. Там почти час говорил обычно немногословный Федченко. Про пьянство, которое скольких уже погубило. Или трезвым был Федотов Николай, который с трактором нынешней зимой под лед провалился? А ведь он только-только из армии возвратился, ему бы жить да жить! А Никитин Геннадий? Разве не знали, что на работу трезвым через раз выходит? Мало того, что сам под электроток попал, инвалидом остался, новую ферму и восемь коров сжег. А что в селе сорок с лишним семей без мужиков, разве секрет? И половина разводов от пьянства. Значит, не хотим мы этого видеть. Опомнились, когда суд прошел и двое парней в колонию попали. До каких же пор за самогонные аппараты штрафовать?
Село тогда крепко всполошилось. Драки между «прудковскими» и «бережновскими» прекратились. Случалось, конечно, что один на один кулаками отношения выясняли. Но «стенка на стенку» больше не было.