— Я тебе поп, что ли, прощать или не прощать? Ты закон нарушил, теперь отвечай.
— Да брось ты! Ну кому легче станет, что я в тюрьму сяду? Еще хуже оттуда выйду. А с рыбой я завяжу, честное слово. Пчелами буду заниматься.
— Хватит, Михаил! Чего зря торговаться. Знал ведь, на что идешь.
— Нет, не хватит, — привстав на корточки, замотал головой Одинцов. — Завтра поздно будет. Мне тебя сегодня убедить надо, пока мы здесь вдвоем, вместе у костра лежим. Ты Нарыжного Петра помнишь?
— Как же не помню! Ну и что?
Нарыжный, бывший председатель колхоза в Бузиновском, куда сегодня ехал и не доехал Федченко, был осужден прошлой осенью, получил три года и отбывал наказание в соседней области. Известен он был хлебосольством. Подвыпив с очередными проверяющими из района или области, Нарыжный стучал себе в грудь и рассказывал, какой он кристальной честности человек. Машину, и то за десять лет председательства не купил, а дом, вон он под старой крышей, и забор того и гляди свалится. Не думает о своем благополучии — все для колхоза. Только колхозу от его бескорыстия не легче было. Кроме гостей, расплодились, накатав дорожку к председателю, разные деловые люди из теплых республик — брались возводить коровники, сеять лук и арбузы. Уезжали, оставляя недостроенные коробки, которые годами заливало дождем и заваливало снегом. За ночь многотонными рефрижераторами вывозились арбузные и луковые плантации.
Когда пришли руководить районом новые люди, после первой же проверки вскрылись такие факты, что сразу возбудили уголовное дело. Явилась комиссия к председателю домой — и только головами от изумления завертела. Хлам во дворе, старая мебель в комнатах, а в дровяном сарае — залежи пустых бутылок. Может, пятьсот, может, тысяча — считать не стали.
— Вы Нарыжного посадили и нарадоваться не можете, — зло говорил Одинцов, — и в областной газете про него писали, и в районной. Вот какие мы принципиальные. А Нарыжный был просто-напросто дурак! Носился со своими банкетами да пикниками как с писаной торбой, не разглядел, что жизнь вокруг меняется. Сообразил, когда приговор зачитали! Таких придавить большого труда не составляет. Как и меня. Конечно, я сошка мелкая — не председатель, и дурак такой же, как Нарыжный! Но ведь есть и другие. Которые такими делами ворочали, а едва унюхали перемены, зарылись, как караси в ил. Огляделись немного и снова взялись за старое. Или думаешь, послушали высоких слов по радио и ловчить перестали? Как бы не так! Их словами не возьмешь. Осторожнее стали. Поменьше выпячивать стали особняки, машины да прочее богатство. А в остальном? Ты, Иван, себя, наверное, уважаешь? За честность, принципиальность. Может, оно и правильно. Бычков на колхозных пастбищах с колхозным стадом ты не выращиваешь, как Матвейчук, который до тебя был. В магазин с заднего хода не ныряешь. С людьми справедливый. Но почему у тебя эта справедливость от сих и до сих?
Ивана начинал все больше раздражать этот разговор, который скатывался на знакомую колею. Один вор попался и теперь скулит, почему других не взяли.
Иван, отвернувшись, подставил спину огню. Подтянул колени под подбородок и сунул ладони за пазуху. Китель был противно влажноват, чего уж тогда говорить про ватник. После такого купания да ноябрьской ночи на песке — прямая дорога в больницу. Воспаление легких в два счета можно словить. Натворил Одинцов дел, теперь на рассуждения о справедливости потянуло.
Вспомнилось, как лет семь назад, здесь же, на Волге, вместе с оперативником из отдела гнались за Лехой Семенютой. Того, конечно, с Одинцовым не сравнишь — три отсидки и уже после третьей взломал колхозную кассу, пробив голову сторожу железным шкворнем. Шли по неровному льду с торчащими зубцами торосов и сугробами по пояс. Вернее, не шли, а тащились, едва не падая от усталости. А впереди, изредка поворачиваясь всем телом, осаживал Семенюта обоих милиционеров выстрелами из обреза. Осталось в памяти, как противно выла картечь, рикошетя от льдистого замерзающего снега. Оба не спешили пускать в ход пистолет, изредка стреляя поверх головы Семенюты, заставляя вжиматься его в снег. Уже на берегу из последних сил обошли Семенюту с двух сторон. Тот пальнул вверх последний раз и, отбросив обрез, сел на четвереньки. Трезвея, сообразил, что можно и самому под пулю попасть.