Пахомова тоже затолкали в кузов, двигатель пыхнул, пуская свистящие белые струйки, и паротелега сдвинулась с места. Митя догнал и поехал рядом, с другой стороны от телеги держался отец. Уланы во главе с Шабельским ехали следом, Митя затылком чуял устремленные на паротелегу недобрые взгляды.
– Конец нам, совсем конец! – сквозь стрекот паротелеги иногда пробивался монотонный, полный смертного ужаса шепот очнувшегося каббалиста.
– Повесить! Обоих!
Кулак губернатора Дурново Ивана Николаевича с грохотом обрушился на стол. Дубовая, толщиной в руку столешница крякнула, хрустнула и разошлась широченной трещиной, оплавленной по краям.
– Сильны, ваше превосходительство! – прогудел Потапенко и даже приподнялся, одобрительно разглядывая слегка дымящуюся трещину.
Стул, шире и вдвое крепче обычного, специально припасенный в губернаторском кабинете для казацкого старши́ны, сдавленно скрипнул под весом его облаченной в казачий мундир громадной фигуры.
– Что? – рыкнул губернатор и только тогда посмотрел на дело рук своих. Точнее, одного кулака. Пару мгновений он рассматривал трещину, даже погладил кончиками пальцев края и наконец шумно выдохнул, явственно успокаиваясь. Затем провел по ней ладонью уже с явным удовольствием и пророкотал: – Простите, господа. Силу не рассчитал. – В голосе массивного и немолодого Кровного Внука Велеса-Змея прозвучало самое настоящее кокетство – как у барышни, сумевшей невзначай показать желанному кавалеру безупречную лодыжку в прелестной туфельке.
– Ну так Кровь же Молодая, вот и играет! – протянул глава железнодорожных жандармов Мелков и льстиво захихикал.
– Ты уж скажешь, Феофан Феофанович! – почти зарделся губернатор.
Под бородой и не разглядишь, может, даже и впрямь залился смущенным румянцем.
«Молодая Кровь за полтысячи лет достаточно состарилась, чтобы бережно хранить и лелеять все доказательства своей молодости. Не удивлюсь, если губернатор прикажет не убирать испорченный стол и даже велит развернуть его трещиной к посетителям, чтоб все видели», – подумал Митя.
Его вместе с Шабельским отец привел на совещание к губернатору, как свидетелей ночной баталии. Теперь они тихо сидели в углу на банкетке: Шабельский был явно взволнован и преисполнен важности, сам Митя – задумчив. В гостиных Петербурга он провожал мечтательным взглядом важных сановников, зная, что для вхожих в высокие начальственные кабинеты и двери светских гостиных распахиваются с охотой. И вот он в одном таком – пусть еще не в царском, но губернаторском дворце, и… Ничего не испытывает, кроме желания поспать, да еще избавиться от плавающих в его сознании ошметков чужой памяти. Подхваченные от мертвецов воспоминания были откровенно… мерзкими, причем он и сам не понимал, кто вызывал у него бо́льшую гадливость – налетчики или полицмейстер. Налетчики – грязное простонародье, такими они родились и так прожили, а полицмейстер… дворянин, продающий свою честь по дешевке! Какой… дурной тон. Хуже лебезящего Мелкова!
– Сокрушительный гнев Велесовой Крови, правый гнев! – не обращая внимания на то, что даже губернатор уже косится неодобрительно, а остальные откровенно морщатся, продолжал заливаться соловьем Мелков. – Это ж надо, до чего дошли иноверцы в зверствах своих над православными! Убить нашего Ждана Геннадьевича, этого честнейшего, светлой души человека! И трех городовых с ним – государевых людей!
– И четырех преступников, которых эти самые государевы люди должны были охранять, – меланхолично добавил отец, и Мелков замер с открытым ртом.
– Что вы хотите этим сказать, Аркадий Валерьянович? – Губернатор откинулся на спинку массивного кресла и переплел пальцы на обширном чреве. Расчесанная ласточкиными хвостами борода его воинственно подрагивала.
– Что тут скажешь, ваше превосходительство. – Отец тяжко вздохнул. – Вчера вечером, когда я покидал свой кабинет, в полицейском участке на Тюремной площади находились четверо арестантов. Двое налетчиков, напавших прошлой ночью на Моисея Карпаса…
– Еще и этот! Да тут целый еврейский заговор виден! – по-бабьи всплеснул руками Мелков.
На него посмотрели все. Отец так наиболее выразительно.
– Нет? Не виден? – неуверенно переспросил Мелков. – Молчу…
– Напавших на Моисея Карпаса и представителя Путиловских заводов господина Гунькина, – продолжил отец. – А также двое господ, высланных в губернию под надзор полиции: Иван Акимов, сын священника, и Петр Мельников, из крестьян, арестованные полицмейстером на гимназической вечеринке.
– Этих-то почему из участка в тюрьму не отправили? – неприязненно пробурчал губернатор.
– Из-за непродуманных действий господина полицмейстера вменить этим двоим мы можем разве что противозаконное питье чая.
«На самом деле из-за меня, у полицмейстера как раз все было продумано. Может, и хорошо, что я отцу до сих пор ничего о себе не рассказал? И врать ему не приходится», – подумал Митя.
– Господин Меркулов, про неприязнь меж вами и Жданом Геннадьевичем известно всем, – процедил Лаппо-Данилевский.
