– Я поверить не могу, что люди считают, будто эту землю можно обрабатывать, – сказал Вихтих, кивая на полуразрушенный фермерский дом.
Половина здания, похоже, сгорела и рухнула еще в прошлом веке. Женщина с тремя детьми сидела у входа в другую половину, снимая шкуру с какого-то зверя, судя по всему, умершего от истощения. Дети настороженно смотрели на проезжающих мимо Вихтиха и Опферламм, готовые рассыпаться по углам в поисках убежища при первом признаке опасности, исходящей от всадников.
«Мы представляем опасность, но только для людей, по виду которых сразу ясно – они намного, намного более зажиточны, чем вы».
В поле неуклюжий мужчина терзал глинистую почву мотыгой так, словно хотел ее убить.
– Кто вообще так поступает? – спросил Вихтих. – Забрести в самую дерьмовую глушь посреди нигде и пахать землю, которая, скорее, камень?
Он хлопнул Опферламм по плечу и указал на фермера.
– Ты только посмотри на него. Посмотрите, как тяжко он трудится.
– Мой папа говорил, что тяжелый труд создает человека, – ответила юная мечница.
– Твой папа – идиот. Посмотри на него, – повторил Вихтих. – Лет пять такой работы – и все, до свиданья, спина. К тридцати он станет полной развалиной, и что он сможет показать?
– Поле, расчищенное его собственными руками, и богатый урожай… чего бы он там ни посеял?
– Не глупи, здесь ничего не растет.
– А это тогда что? – спросила Опферламм, указывая на какую-то травку, растрепанной мочалкой торчащую из грязи.
– Да это дерьмо везде растет, – сказал Вихтих. – Оно не годится в пищу ни в сыром, ни в вареном виде, из него даже чертовы корзины не сплетешь. Потому и называется «шутка богов».
Девушка прищурилась, уставившись на растение.
– Неужели?
– Откуда мне знать, черт возьми? Я что, похож на треклятого фермера?
На это Опферламм ничего не сказала.
– Ты ведь с юга, из Зельбстхаса?
При мысли о готлосской заставе и кёрперидентитетке-мучительнице Вихтих непроизвольно взрыкнул.
– Да.
– Я слышала, что у вас воинствующая теократия, все должны носить белое и мыть руки тысячу раз в день.
Вихтих хмыкнул.
– А как оно там на самом деле?
– Ты знаешь, насколько Готлос холодный и серый, и солнце у вас тут не выходит из-за туч, по-моему, никогда?
– О да.
– Ты видела Унбраухбар? Самая дерьмовая дыра в мире, с грязными и кривыми улицами, пропахшими блевотиной и мочой?
– Да.
– Ты же знаешь, как каждый, кто живет южнее Флусранда, выглядит так, будто крыса заползла к нему в задницу и сдохла там, и каждый как будто только и ждет момента, чтобы самому упасть замертво?
– Да.
– Ты знаешь, что Готлос уже выглядит разоренным, хотя Зельбстхас еще и не начинал воевать? Ты знаешь, как тут всегда холодно и дерьмово, и земля – сплошная грязь, бабы – злые, пива нигде нет, только потатовка эта, ужасное говно?
– Угу, – ответила Опферламм.
– Зельбстхас – совершенно другой.
– О-о, – примерно дюжину ударов сердца Опферламм ехала молча. – Значит, в Зельбстхасе лучше?
– Везде лучше, чем в Готлосе, – ответил Вихтих. Обдумал вопрос, почесывая подбородок изуродованной левой рукой. – Разве что в Найдрихе. Но Найдриха больше нет.
День и так был пасмурный, но с каждым мигом становилось все темнее. Приятная прохлада, которую ощущал Вихтих, превратилась в пронизывающий холод быстрее, чем Бедект в свое время осушал кружку с пивом. Вихтих закутался в плащ поплотнее и указал на одно из редких деревьев, мимо которого они проезжали.
– Посмотри на это. Посмотри, как первыми перед напором осени уступают края листьев, так же робко, как розовеют щеки девственницы на грани оргазма.
– Эмм, – Опферламм заерзала в седле. – Но они же оранжевые.
– Оранжевые? – Вихтих вздохнул. – Быть мечником не означает рубить людей на куски, хотя это тоже часть веселья. Ты должна стать поэтом. Ты должна обращать внимание на окружающий мир, видеть его иначе, чем тупые простолюдины.
– Приятный оранжевый цвет.
– Чтобы побеждать в поединках, надо научиться располагать к себе людей. И как ты расположишь их к себе, если не умеешь чесать языком? – Вихтих с мрачным неудовольствием посмотрел на Опферламм, и она сгорбилась в седле, словно пытаясь спрятаться. – И, что еще более важно, как ты собираешься завлекать парней в свою постель?
Вихтих указал на зазубренный камень впереди.
– Вот. Расскажи мне о нем.
– Это камень?
– Опиши его красоту, – сказал Вихтих.
– Вот как ты это делаешь? – спросила Опферламм. – Тренируясь описывать вещи красивыми, учишься завоевывать благосклонность толпы?
– Нет, – солгал Вихтих. – А теперь сделай это.
Опферламм пробурчала что-то себе под нос и уставилась на камень.
– Он серый?
– Прекрати спрашивать. Рассказывай о нем.
– Он серый.
– О, как ты круто берешь! – воскликнул Вихтих полным сарказма голосом. – Серый! Да это ж мой любимый цвет! Попробуй как-то получше.
– Вот та часть торчит вверх, как вздыбленный…
– Не упоминай члены, если только не собираешься рассмешить людей.
– Это… – Опферламм наклонила голову, как будто взгляд под другим углом мог улучшить ситуацию. – Этот камень похож на толстую женщину, которая купается в грязи.
– Боги, ты ужасна в этом. Остановись, пока я не передумал обучать тебя.
