Опустил руки, уставился в зеркало. Снова начал бриться.
Поехали на фирму. Андрей неотвязно представлял встречу с Ширяевым, это было невыносимо. На удачу того не встретили.
– Лихо ты нас подставил, – так приветствовали парни.
Разговаривали нехорошо. Острей прочего царапала навязчивая обособленность – даже Петька, хоть и молчал, стоял далеко от Андрея, в группе остальных. Постарался скорей исчезнуть. Поехал в банк, нужного человека на месте не оказалось.
День прошел из рук вон скверно. Румянцев видел, что убегает от решения, которого, в сущности, не было. Томило все: воздух, вязкое, пропитанное затхлым запахом безволие. Из дома почти не выходил, прогулялся единственно до магазина. Вечером приехал Петя оповестить о новых неприятностях – наехали рэкетиры.
Еще работая с Гайсинским, по наущению Ивана, нырнула фирма «под крышу» некой группировки. Но тогда профиль деятельности совпадал, бригада курировала все операции с медью. Позже, когда с Гайсинским разошлись, сменился и профиль, надобность в этой крыше отпала – рэкетиры брали большой процент, в сделки вмешивались нещадно. Познакомился Румянцев с афганцами – те не жадничали, брали определенную сумму в месяц, в дела не лезли и набрали уже солидный вес. Переметнулись к ним.
Недавно, однако, Андрей провернул небольшую сделку, рискнул, по старым каналам. Афганцы, по договоренности с другими, в эту область не вмешивались. Старые мздоимцы о происках узнали (тут и зуб, нарисованный за измену, роль сыграл), приехали на фирму.
– Завтра тебя ждут, – сообщил удрученно Петя, – стрелка на стадионе. Звони Ивану.
Трубку взяла Ирина.
– Ира? Привет.
– Здравствуй, – не сразу ответила она.
– Ваш голос является украшением осязаемой мной трубы и вообще вечера, – согласно обыкновению, начал Андрей.
– Ну, говори, чего тебе, – оборвала женщина.
– Песни хочется, сказки. Что еще может желать такая сволочь, как я, – не успел испугаться товарищ.
– Некогда мне, что надо, – тон был определенный совершенно.
– Ивана я имею в виду.
– Нет его.
– Когда будет? – серьезно уже спросил Андрей.
– Не знаю, с утра как ушел, не звонил. Встречи важные.
– Вот черт… А ты чего такая сугубая? Спиду объелась?
– Андрей, у меня дети в ванной.
– Понял. Придет, пусть позвонит.
Петя заинтересованно всматривался в друга. Тот объяснил:
– Весь день, говорит, отсутствует.
– Гонит, – твердо опроверг Петя. – Час назад дома был. Женька с ним при мне разговаривал.
И ночью, истерзанный, обессиленный бессонницей, разглядел Андрей за хаосом бичующих образов тусклый свет. Всем сонмом пульсирующих молекул обрушился в него. Да, утром засипел противный шепот страха, но удивительно, мгновенно исчез, стертый силой принятого решения.
Когда звонил в дверь квартиры родителей Светланы, самого поразила морозная власть определенности. Говорил веско. На жену не смотрел.
– Я влип. Вынужден все продать: квартиру, дачу, машины. Оставляю себе музыкальные инструменты, одежду. Жить буду у родителей. Нужно развестись, иначе тебя могут напрягать. Сам все оформлю, напиши, что согласна. Вскоре снова появятся деньги. Все будут твои. Получишь через Ширяева и Петьку. Мне не звони. Встреч избегай. Жить вместе больше не будем. Дела с Артемом утрясем позже.
Это было красиво. Целый день Андрей мусолил фразы, улыбка шевелила губы.
Все продал недели за две. Цену брал умеренную, чтоб рассчитаться с фирмой хватило. Деньги передал через Петю. Говорил при этом отвратительно, жестко, ноздри ходили, взгляд на друга не попадал. Тот пытался размягчить, сбивал, Андрей не давал. Закончил коротко:
– Все, гуляй. Ко мне не приходите.
Петя развернулся резко, бросил гневно:
– Мудак.
***
Около месяца Румянцев находился в анабиозе. Много и беспорядочно спал. Немного гулял. Неимоверно читал, посадил глаза, дело дошло до очков. Отпустил бороду, постоянно в ней ковырялся. Обнаружил седину, порадовался. Можно сказать, жилось сносно.
Страшно изводила мать. Особенно сначала. Беспощадно нудила: как можно бросить мальчика! Квартиру, подлец, у родителей отобрал – столько лет наживали. Постоянно поминала Светлану, требовала, пойди, покайся. Андрей огрызался, начинал орать. Однажды – мать уж совсем неистово пеняла – закричал, озверело подскочил, казалось что-то произойдет. Такая ненависть выпросталась, что женщина оцепенела, испугалась. Домогательства прекратились.
Еще через месяц взял в руки гитару. С трудом воспроизводилось старое. Забылись аккорды, даже мелодию у двух песен напеть не мог. Однажды затеял изобразить что-нибудь новое. Тискал инструмент, пришлось вспоминать, как к этому подходил. Решительно ничего не получалось. Задумал записать что-либо в приемлемой аранжировке, распаковал остальной инструментарий. Дело пошло туго, без охоты.
