В теперешний приезд у Чайки сидел Федор Палыч, гражданин лет сорока, его ближайший друг, коллега. Федор Палычем, вообще-то, называл его Чайка, большинство – Палыч. Любопытный мужик: бывший футболист «Уралмаша», крупный авторитет в картежном мире, умница – в шахматы Румянцева сделал (а он играл очень неплохо) шутя. Насквозь больной: что-то с позвоночником, язва (кстати, и Чайка подорвал внутренние органы, постоянно лечился), говорун. За свою практику проиграл и отыграл обратно девятнадцать машин. Сейчас переживал драму: к последнему автомобилю, тридцать первой «волге», Палыч прирос душой, а хотелось ровного счета. Андрей посоветовал:
– Так еще одну выиграй, а эту оставь.
На это Федор Палыч разинул глаза и рассудил:
– Во голова. Мне бы в жизни не додуматься, – и тут же приступил к делу.
Произносилось это позже, а в данный момент Чайка приветливо, но заторможено провел гостей в квартиру. Вынул очень приличную закуску, но пить ни он, ни Палыч не стали. Тот за рулем, а Чайка только что «жахнулся». Кольнулся, иначе говоря. Что травкой Чайка балуется, Румянцев знал, что колется – нет.
Посидели тускло. Чайка плыл, ему было не до разговоров. Федор Палыч, кажется, не очень посетителям доверял. Болтал, главным образом, Валера, человек непосредственный. Андрей, ошарашенный состоянием Чайки, чувствовал себя скованно. Через час где-то удалились.
Месяцем позже Чайка нарисовался сам. Заглянул с нуждой, требовались кое-какие фиктивные справки. Румянцев через фирму мог это сделать и сделал. По этому поводу встречались не раз. Попили. Чайка как раз в наркотическом периоде был, не употреблял. (У него так: водку попьет – с язвой в больницу. Потом отдыхает некоторое время. Начинает затем колоться. До ручки дойдет – опять в больницу.) А Федор Палыч за милую душу, он, как Андрей понял, колоться избегал, хоть травкой очень даже пользовался.
В те дни с интересным народом Румянцев пообщался.
К Чайкиным состояниям Андрей привык: он то дерганный был, нес околесицу, то угрюмым, молчаливым. Федор Палыч внимания не обращал, когда Чайка начинал брюзжать, отмахивался:
– Да жахнись, а то несусветное городишь.
– Нет, не созрел, – мечтательно осведомлял Чайка.
Сперва Андрею все это казалось нереальным, даже несколько театральным, однако вскоре от подхода такого избавили.
Заехал раз Чайка с Палычем к Андрею. Ждали Петьку, тот должен был документы принести. Телевизор мерцал, что-то в нем происходило, Чайка нервничал.
– У тебя жгут резиновый есть? – спросил резко.
– Поищу, – испугался Румянцев и поторопился на кухню.
– Да на черта ему жгут, – догнал гневный возглас Палыча, – так обойдется!
Андрей поискал, не нашел. Вернулся.
– Нету, – уныло развел руки.
Чайка сидел, закатав рукав. Рука была перетянута ремнем для брюк. Синяя, в кровяных укусах. Он наполнял из ампулы обыкновенный, больничный шприц. Поднял шприц, разглядывал на свет кончик иглы. Снял двумя пальцами соринку. Андрей прожегся оторопью.
– Ты что, грязными руками! Дай хоть на газу обожгу.
– Отвали, – беззлобно бросил Чайка и, приладив шприц к вене, пристально глядя, воткнул. Нажал на поршень, откинул голову, втянул со свистом сквозь зубы воздух.
Андрея передернуло, отвернул взгляд. Федор Палыч спокойно смотрел телевизор. Реакция началась быстро: зрачки налились молоком, стали жуткие, движения разломились. Глубоко, с шипением дышал.
Тем временем возобновила осаду мать – Андрей денег не давал, жили скудно. Пенсию проедали за полмесяца, приходилось занимать. Родители начинали ворчать. Разумеется, здесь работала не только материальная часть, – так и не могли согласиться они с поруганием укоренившегося святого отношения к семейному очагу. Правда, давили косвенно.
Со Светланой Румянцев, естественно, изредка виделся. На щекотливые темы бесед не заводили, исключительно Артем. Что-то в апреле увидел в центре бывшую жену, к автомобилю шла. Села и тут же голову к водителю повернула, губы зашевелились. Того Андрей не разглядел, очки темные мелькнули. Вскоре и Артем доложил: не ночует мама дома порой. К концу месяца сын объявил: переезжаем, мама замуж выходит. Поздравь, попросил парнишку, усмехнулся криво – самка, животное (к женщинам Румянцев так и не прикасался).
Надо признать, не затосковал. Даже налет некоторый с души слез: что говорить, грезилось порой, душный образ накатывал – похаживает Ширяев, употребляет, похотливую усладу справляет на Андреевом достоинстве. А здесь вроде бы и не умещалась картинка, а и умещалась, так не о Румянцеве писана. Допускал и такое – надежда почила, задохнулась? И все, что давило оную, прятало, сковывало – груда обид, амбиции, надумки – превратилось в ненужный хлам?
Впрочем, проскользнуло якобы, а ноги зачем-то к Чайке привели, а как привели, так и тело поступать начало. И интереснейшие вещи поперли.
