– Но тундра, братцы, это семечки, вот есть какая жизненная величина. Плот. Апофеоз, говоря иначе… Вообразите, существует речка, Кижим. Юркая, сволочь, по весне бесподобно. Стремительность движения, ароматы веселых, искристых, липких брызг. По берегам кедр, береза, вездесущий вереск… А ель? Она же, мерзавка, прет в нос, что твой локомотив… И игра моих мышц. Зрение, слух, все совокуплено в динамике. Представляется, вещи, явления, реальность имеют определенную энергию и я суть эквивалент, если хотите, мерило. Чувство предельного постижения…
Андрей слушал его открыв рот и вытаращив глаза. Настолько происходящее не совпадало со средой обитания, что главенствовало недоверие. Но к чему? Оклемался, впрочем, быстро и невразумительно, упрямо пустился возражать… Позволительно сказать, вечер получился сильным. Давно Румянцев не беседовал так насыщенно и эмоционально. Все остальное враз показалось скучным и мерзким, уехал домой.
На следующий день с утра нагрянула депрессия. Хотелось опохмелиться, не быть одному и вообще забыться. К полудню поехал к Чайке – никого. Слонялся по улицам. К вечеру, видя неодолимое влечение попасть в ту компанию, твердо решил, ни шагу.
Еще на другой день, когда заехали Чайка и Федор Палыч, откровенно обрадовался, а воспоминание о вчерашнем постановлении смахнул, как крошки со стола. Надо оговорить, в основном Андрей алкал разговоров, и, не лукавя, принялся Палыча доставать. Тот любезно пускался в мудрствования.
Особенно бросалась в глаза способность нового приятеля говорить глубокомысленно обо всем. Зачастую построения противоречили изложенному недавно, что создавало впечатление аппликативности или заимствования, но когда Андрей указывал на это, гражданин умудрялся выискивать совсем неожиданные сочленения. Особенно любил схоластические развороты, где невозможно было ничего понять, чем-то уязвить, но которые имели мутную глубину. Что-нибудь в таком роде:
– Вообще говоря, отражать мир можно только идеальным образом, выделяя, ибо идеальное – добыча признака, обнаружение закономерности. Так вот, единственная категория, из которой ничего нельзя выделить – бесконечность, самая материальная категория. Сильвупле.
Вскоре Румянцев разглядел, что с ним происходят коварные вещи. Утих самоконтроль, сместились, а то и растворились обычные нормы. Заполнило варево высокого, циничного, вседозволенного. Странный дух свободы царил в мотивах. Однажды произошло совсем невероятное. «В сущности, ничего более глубокомысленного, чем умножение на ноль, человек не создал», – говорил Федор Палыч. И Андрею приснился ноль.
***
Готовым к наркотику ощутил себя исподволь. Быть может, это и не готовность была, а скорей отсутствие неприятия. Наиболее четко ощущение проявлялось в момент приготовления и употребления. Теперь Андрей ходил вместе с мужиками на принятие доз и первоначальное любопытство, а то и оторопь, сменились чем-то близким к вожделению.
Обычно ездили в одно из двух мест, дома наркотик Чайка не готовил. Нравилось Румянцеву, когда это происходило у Кости-турка – тот на пару с мамашей вовсю «банчил». Красиво агрегат варили. На огонь ханку, полуфабрикат опиума, преданно ставили в мисочке мутной, рабочей. «Кислым», уксусным ангидридом разбавляли. Смрад, запах едкий, веселый. Андрей в эти минуты, на приятелей глядя, испытывал приятную жуть.
– Клавдия Ивановна! – кричит Костя. Голос задорный, злой, ответственный. – Не попаду!
Замерзли, съежились вены. Мама бежит из комнаты… Шестьдесят лет женщина по жизни такой походкой прошла, что и теперь воздух рядом спокойно лежать не может.
– Сыночка, не тревожься, руку не силь, – гладит мама руку, прильнула привычно к кровинке телом. – Не дергайся, размай ладошку, пальчиками поработай, вот эспадёр.
У Турка вся кисть в шрамах. Что? – интересуется Андрей. Да вот, месяц назад тряхнуло (нечистый укол – жар, трясет, как в лихорадке). Ну, думаю, пройдет… Нет, рука гнить начала, пухнуть (между пальцев укол ставил, на руке устали вены). Я к фельшару, н
Кольнулся Андрей в первый раз шикарно. Федор Палыч вкатил ему галлюциногена. Румянцев впал в потрясающий сон. Когда очухался, чувствовал себя ошеломленным, разбитым, попросил увезти домой. Мутило… Ночью проснулся. Кажется, приснился кошмар. Что именно, не помнил. В теле пульсировал страх. Андрей повернулся на бок, натянул на себя одеяло. «Неужели конец?» – спросил, разумея непонятно что.
Утром очнулся угнетенным. Тело было нехорошим. Однако вскоре прошло. «Что-то надо делать, – лихорадочно думал о вчерашнем, – бежать?.. Куда». Проговаривал слова туго, насильственно. И вдруг озарило: «А ведь я справлюсь. Надо пройти все». Тут же заспешил, бросился одеваться. Надо сказать, когда ехал с приятелями к Косте-турку, мельтешили сомнения.
