А поедем, дорогой приятель, на богатую квартиру для полной ассамблеи. Дамочки щекочут, от икоты приятель головой кивает. На квартире Федор Палыч с Чайкой во фрунт вытянулись. Сперва, добрый человек, в комнату отдельную с дамочкой, а потом за беседу.
Румянцев уехал, не мог на дело своих рук глядеть.
Повествовали после экзекуции: повесили на человека сумму. Тот от тождественного антуража головой захворал. Мужики, кричит, сумму только через месяц, безнал проверну. Ну, бог с тобой, гони половину наликой сразу от нашей душевной широты. Порадовался на широту горемыка, поездил по людям, справил налику.
– Сусанин, – уважительно отметил Федор Палыч и протянул Андрею сумму тяжелую.
– Работай, парень, – присовокупил Чайка.
Сумма, заметим, ушла резво. В два дня проиграл. Как пришла, так и ушла.
Нужно было работать. Сунулся к одному деятелю, но тот и вида Румянцева испугался. Признаки наркомана выступали, Андрей и сам видел. Понимали, естественно, и родные. Мать пыталась что-то делать, но сынок ее перепугал. Затеяла как-то мораль, а того ломало. Кинулся на женщину, вопил, в волосы чуть не вцепился.
А процесс шел, увеличивалась доза. После первой махинации Андрей почувствовал себя уверенней, не лишним. С Клавдией Ивановной, матерью Кости-турка, шутковал как с девочкой. Даже в дела Палыча и Чайки нос совал. Те допускали, не обижали.
Тем временем Румянцев узнал, что дела приятелей складываются плохо. На Палыча наезжал крутой человек, вор в законе. В суть Андрея не посвятили, но он ведал, пока его отмазывает крупный авторитет, человек, имеющий отношение к российскому общаку. Палыч регулярно вносит туда крупные суммы и видит через то белый свет. Другими словами, гражданин нервничал.
Начались нервы и у Румянцева. Ночью просыпался от кошмаров. В первые минуты, когда доходило, что это сон, являлось облегчение, но вслед наблюдалось, с организмом неладно: смущало болезненное дыхание, одолевал нехороший зуд, клетки напряженно ерзали. К утру измученное тело впадало в часто перемежаемое квелой дремой небытие, язвило предчувствие тяжелого утра. Дальше начиналась маета: противная пригоршня воды, насильственная чистка зубов, уговаривание себя впихнуть что-либо съестное, – все это, не доставляя прямых лишений, раздражало самим признаком жизни.
Притом чрезвычайных неудобств не было. Минор создавал общий настрой духа и тела. Иногда накатывало капитально. Дядя по телевизору (отец имел манеру рано вовлекаться в общественную жизнь) начинал нести такую галиматью, что ударяло негодованием ко всему имеющему свое мнение. Особенно возбуждало, когда мать, поленившись помыть посуду с вечера, начинала гудеть водой по утрам. Андрей выскакивал на кухню:
– Послушай, мама, – проникновенно, как ему казалось, заводил, – ты претендуешь на хозяйственность, мудрость. Что же тогда сетуешь на тараканов? Можно было помыть посуду с вечера. Сама же подкармливаешь этих тварей!
Мать делала замкнутое лицо. Изводило до крайности, Андрей убегал в комнату. Хотелось во что-нибудь вцепиться, драть до изнеможения. «Боже! – ломал пальцы. – Кто их создал!» Вскоре проходило, наваливалась злость на себя.
Появилось презрение к людям. Любопытно, что самозащита, внушение здесь присутствовали отчасти. Свинячий кайф, говорили про алкоголь, и Андрей наблюдал искренние интонации достоинства. Особенно холодно относились к женщинам, и опять не сексуальные потенции решали вопрос.
Скажем, начал Андрей производить впечатление. На богатой квартире к его убогому виду привыкли и, должно быть, что-то разглядели. Девицы жались. Если б не его равнодушие, поразмяться можно было. Одна молоденькая уж больно приладилась:
– Ты отчего такой неживой? Хочешь, расшевелю?
– Ты насчет трахтибидох?
– Про кого еще.
– Я, лапонька, человек высоких кровей. А ты мне про игрушку свою. На нее же жутко смотреть.
– Не смотри.
– Хочется.
Словом, изменения наблюдались.
Вообще, без укола Андрей мог обходиться. И, надо сказать, случалось. Особых приключений не происходило, и пусть Румянцев знал, что апофеоз ломки наступает через день-два, это отчасти помогало использовать препарат почти ежедневно. Однако на большие дозы – а все сильней хотелось – он сознательно не переходил.
Но однажды колокольчик зазвенел. Выпало на какие-то особо едкие, переступающие в хмуром тумане дни. Федор Палыч исчез, Чайка болел – взбунтовалась язва, ему было не до Андрея. Румянцев приходил регулярно, тот постоянно охал, стонал. К Косте-турку ездить перестали, варили сами. Следует оговорить, что наркотик доставал Чайка, Андрей в эту кухню умышленно не встревал.
– Надо в больницу ложиться, – сообщил Чайка.
Андрей испугался, а как же он?
В один из этих дней приехал к Чайке, тот отсутствовал. Позвонил на богатую квартиру, мимо. Помаялся и двинулся к Турку. «Может, Чайка там, – уговаривал себя. – Нет – сразу развернусь. Тем более что с Костей сразу рассчитываться надо».
Чайки здесь не оказалось. Андрей соорудил вид, что тот ему крайне нужен… Любезничал с Клавдией Ивановной, потрёкал с Костей (он «торчал»). Спросил задорно, отгоняя всякое внутреннее слово:
