Постреливало в груди, а руку за деньгами протянул.
Андрей положил деньги на стол, перед Петей. Тот помолчал, сказал:
– Половину возьму, тебе бабки нужны, я понимаю.
– Бери все, ты же круто влетел.
– Не так уж страшно… Знаешь, мы ведь въехали, что ты нас поиметь решил.
– Не гони, Петя, – скривил лицо Андрей.
– Точно. Когда в казино приехали. Там у Ширяева приятель, он Сашу знает.
– Так какого рожна! Неужели ты думал, что я тебя хотел подставить?
– Черт его знает, как-то все получилось лихо… Вообще-то я не понимал, что столько проиграю. Ну, думаю, скину все, что с собой. В долг сперва не хотел играть.
– Забирай деньги, – Андрей тронул вторую половину.
– Нет, оставь, ты не при чем.
Андрей замолчал, Петя попользовался:
– Ну, ладно об этом. Что дальше с тобой будет?
– Тебе-то что… все нормально, – ноздри Андрея ходили.
– Не нормально.
– Еще поведай, что специально проигрался, чтоб меня подхарчить.
– Нет, конечно. Но…
– Только не надо, – скривился Румянцев.
– А что надо? – уперся Петя. – Ты видишь, что происходит? Давай что ли в больницу, если сам не можешь… Андрюха, у меня мужик есть, психиатр.
– Петя, ты знаешь, я человек умный. В себе разберусь лучше любого психиатра. Все, что делаю – делаю не просто так.
– Да брось ты – умный! Может, ты и интеллектуальный, но не умный. Ну долбануло по жизни, ну баба. Что теперь – мир в копейку?
Андрей вспух негодованием.
– Ты что, серьезно думаешь, будто все из-за бабы?
– Да кукушку не слушай!
Румянцев хотел друга послать, но враз опал:
– Нет, Петя, тут что-то не то. Не из-за Светки… Сам не знаю из-за чего.
Петя вцепился:
– Ты же видишь, это не твое… Да что там, уж мне куда ни шло, но ты! Ну бери себя в руки, Андрюха!
И вдруг так хлынуло в горло Румянцева, такой силой дернуло голову, что выпрыгнула из мозга слеза и набухла в оке, лишь неимоверным усилием остановил. Бросил голову вниз, охватил руками. Молчал, боясь через голос уронить рыдание. Петя понимал, замер. Вскоре Андрей поборол себя, заговорил, руки раздвинул, слезу не сдержал, поехала по щеке, голос корежило:
– Спасибо, понятно, Петя за заботу… Что-то я размяк. Эта штука, скажу тебе, нервы тревожит… Да и вообще, знаешь, вроде бы потаенное слово некому сказать.
Поднял голову. Лицо высохло. Взгляд на Петю не попадал, но был твердый.
– Я справлюсь. Не надо меня дергать. Иди, Петька.
После ухода друга озлился. Поехал, кольнулся. К вечеру, однако, затосковал, и вдруг будто с неба грянуло – полтора месяца не видел Артема. Это было так неожиданно, что укора не почувствовал, только удивление.
Последний раз приезжал к сыну, когда уже кололся. Свидание прошло темно, Андрей чувствовал себя усталым, малышу было неинтересно. Занимательно, не мог теперь вспомнить, чем мотивировал отсутствие встреч. Неужели забыл о мальчике? Такого быть не может. Напрягся и тотчас понял, с памятью что-то случилось, вытягивала сухие лишние мысли, эпизоды, но то что требовалось, не нащупывала. «Неужели переборщил?» – испугался Андрей. Пустился ковыряться в себе и страх усугубил. Занимался долго и много неутешительного наворотил. Такая фраза, наконец, появилась: «Неужели Петя меня достал?» Неожиданно стало легче.
А Петя задвигался, приехал с человеком. Представил так:
– Антон Владимирович. Я тебе говорил о нем, побеседуй.
Странно, Андрей не испытал недоброжелательства, воспринял предстоящее механически. Провел психиатра в комнату, Петя удалился.
Беседа получилась простая. Когда-то Румянцев, разумея равные аудиенции, подозревал, что психиатр лезет в душу, делает каверзы, из которых вытаскивает неприметные для пациента заключения. Этот никуда не лез и вопросов практически не задавал. Для начала прочитал лекцию о типах людей, склонных к наркомании, далее объявил, что со слов Петра знает предшествующие события, но острой необходимости считать их мотивами не видит. Еще порассуждал общими местами. Румянцев вдруг принялся перечить конкретикой, и кончилось тем, что многое рассказал. Увидев, что врач его хитро раскрыл, не обиделся, и продолжал, обнаружив удовольствие говорить о себе в таком ключе, жалующемся и критическом. Антон Владимирович ушел, озвучив, что случай расхожий.
Однако стронулось. Андрей видел, угар бессознательности, смирения не исчез, но отыскались новые ракурсы. Они лишали шагающих рядом людей масок и, как ни противоестественно, наделяли двуличностью. Если такое с применением усилия всплывало и прежде, то теперь превратилось в поток, путало, порой угнетало, но и чудесным образом обнадеживало.
Петя, тем временем, отнюдь не доспехами гремел. Он зачастил к Андрею, но вел себя неделикатно. Пенял на нецелесообразность, даже безнравственность его поведения. Постоянно нудил о необходимости лечь в больницу. Вдруг озарялся идеей самому пуститься в тяжкие. Однажды предпринял самый решительный и дикий шаг.
