Неделю в городе жили венгры: пожилая мадам и парень возраста Андрея. Мадам бойко болтала по-русски, производила впечатление свежее, приятное, парень выглядел чопорно, замкнуто, русский понимал, но говорить не утруждался. Они привезли документацию, Румянцев общался с удовольствием, мадам оказалась любопытна и восторженна.
Представители завода ферросплавов в эту сделку зубами вцепились, заинтересован был и завод, на который поступали комплектующие: он в свою очередь рассчитывался с ферросплавщиками. Государственные органы не возражали, венгры на любую фразу, имеющую приблизительное сходство с предложением, отвечали «о`кей». С австрийцами – комплектующие поставляли они – общались по факсу, бумаги с их стороны привезли венгры, тут тоже было вась-вась.
Представлялось, приди любой с улицы, предложи такую схему, и все скажут: благодетель ты наш. Андрей не предложил ничего, с неба упало. Иначе говоря, гиблые предчувствия имели место.
Вместе с тем зажил Румянцев в ту пору насыщенно. Начал углубленно изучать английский язык, и с удовольствием – Светлана в бездельный период затеяла языки мучить, и Андрей подглядывал небезуспешно. Взялся за изучение компьютера.
Насел на музыку. Купил дорогой синтезатор, шикарную гитару фирмы «Фендер», микшер, процессор, другие примочки. С рук взял самодельный, но вполне приличный шестиканальный магнитофон. Практически получил примитивную студию.
С записью происходило любопытно. Не сразу подошел к хозяйству, боялся. Когда осмелился, понял, что трусил зря, аранжировки покатили. Сооружал их Румянцев просто, компилировал легшие на вкус западные вещи. Основная трудность здесь была с гитарой: рифы, виртуозные партии давались трудоемко… Но главная беда заключалась в вокале. Как уже говорилось, он обладал более чем сносным голосом – в ранние годы на высоких тонах ему давались приличные тембры. Теперь что-то произошло, на коронных тонах голос переходил в фистулу. Понимал, что нужно распеваться, но делать это нужно регулярно и усиленно. А он стеснялся не то что соседей, но и родителей. Без того вокальные партии устраивал во время родительских прогулок, что уж говорить о регуляции. Приходилось переводить аранжировки в нижние тональности, стало быть, заведомо терять определенный смак. Бесило… Словом, существо нагрузки имело.
Некогда стало ходить к подруге. Пришла сама и осталась ночевать, но утром Андрей распорядился:
– Встречаемся раз в неделю, в субботу. Нет, лучше… ну ладно, в субботу.
Крепче остальных от происходящего ликовал Петя, он теперь состоял при деле, гонял на Серовский ферросплавный завод. «Дурак ты», – на всякий случай утихомиривал Румянцев, но сам иногда Петиными настроениями пачкался.
Все представлялось слишком неправдоподобным, чтоб длиться долго. И не заржавело. На Кутепова было совершено покушение (через полтора года в Венгрии его убьют). Вслед сообщению захотелось чихнуть, идеологически не стал, в Палыча вперился. Тот и бровью не повел:
– Близко к сердцу принимаешь, тебе до подобного уважения далеко. И потом, когда в приличного человека собираются стрелять, его об этом предупреждают. Не наше дело, свои разборки.
На деле иначе оказалось. Чайка, друг ситный, лебедь-птица, глаза расковырял, в час докучливый Андрею высказал:
– Не знаю, чем кончится. Федор Палыч концы рвет, при стечении обстоятельств может и нас отломить. Самое мне не по душе, ты как раз надежней держишься.
– Объясни, коли начал, – совершил вопрос Румянцев.
– А что объяснять. Ноги хочет делать за границу, тут вальнут… Ты его не знаешь, та еще рысь. Он, конечно, гений, Иванова (Чайка назвал одну из самых высоких официальных фигур области) схавал, водой не запивая.
– В смысле?!
– Сынка его разработал, тот на кукане теперь… Но как это было сделано, скажу тебе – суперэкстра… Ты что же думал, в кармане наше «эспэ» завалялось?
– Нет, безусловно.
– Иванов. Его дачка.
– А Кутепов?
– Сам не в теме, здесь и проблема. И Палыч не говорит… Такое впечатление, что Иванов пытается со своей стороны его контролировать. Компромисс.
– Я немного не разумею, что мы можем потерять? Официоз идет через нас, Палыч номинально никто.
– Дура. Он нас убрать может, мы его – нет.
– Что значит убрать? Подожди, ладно я, но ты брата ему родней!
Чайка искренне рассмеялся:
– Ох и наивный ты.
Надо признать, Румянцев не испугался. Чего бояться? Того, что Федор Палыч оторвется за границу без Андрея? Ради бога, что ему там делать… Деньги? Уже отложилось на черный день. Чайкино «убрать» имеет какой-то буквальный смысл? Но зачем? Нелепость!
Неожиданно Румянцев увидел, что попал в замысловатую, отнюдь не аховую ситуацию, – ситуацию, где некоторые узелки может держать и он. Ярко озарила мысль: если Иванов узнает, что Федор Палыч кое-кого боится, тот становится ничем. Это козырь… Кого он боится? Наверняка это знает Чайка, а он, судя по последнему разговору, союзник… Стоп! Но Чайка должен понимать, какая имеется карта. Почему не пользуется? Может, сам замаран? Хм!..
