Один мужчина однажды капитально обидел Чайку. Должность того гражданина называлась так: начальник подразделения милиции пос. Кольцово. В Кольцово находился аэропорт, одна из вотчин Чайки, и тот естественно имел тесные сношения с дядей. Обидел Чайку дядя следующим образом. Чайка с компанией катал, Федор Палыч не участвовал, ломанул одного товарища с нефтяных копий – всучил, меняя деревяшки на доллары, куклу. На сумму размашистую. Деньги у бедолаги были колхозные, и тот, очнувшись, пришел к нашему мужчине… Одного из компании забрали и долго упражнялись, добиваясь фискальных слов.
Кидалы, в свою очередь, послали к мужчине Чайку с творческими предложениями. Обычно такие встречи заканчивались обоюдовыгодно, но нынче товарищ от творческой суммы отказался и потребовал совсем неприличную – то ли «терпила» много пообещал, то ли товарищ нуждался. Никуда не денешься, пришлось давать. Мало того, мужчина начал хамить и попросил больше не попадаться, пообещав «закрыть» Чайку в противном случае за старые грехи.
Как-то раз после того обыграл Чайка одного несмышленого мальца. Приди ему шальная идея: ты, говорит, вот что, малый, коли долг отдать не можешь, настриги-ка мне маку в одном местечке. И указал на огород того начальника: мужик содержал небольшую плантацию – пирожки, видать, шибко любил. Нарвал малец растения мало, потому что пойман случился. Вообще, мак разводить – занятие крамольное, и оттого малого в заведении тщательно учили, дабы вызнать, кто подверг наущению. Малец сдюжил, не выдал. Мужчина по этому случаю нервничал оченно.
Таким образом поправил мальца по подначке Андрея Сергей, который еще с мыльниц имел зуб на Чайку. Сделал это через своего родственника, что служил в рядах как раз под началом нашего мужчины. Чайку закрыли.
«Ну что, парень, – мрачно усовестил себя Румянцев, – теперь до точки осталось Петьке нахезать». Даже дополнительную фразу соорудил: «Что, если его вместо себя директором поставить?»
***
Что двигало Андреем? Размышлял он по этому поводу нередко. Отчетливо видел, играет в странную игру. Мечтал о возвышенном, жадно, болезненно, чрезмерно полюбил женщину, – сделал все, чтоб уничтожить чувство. Кропотливо, осознанно лепил из себя порядочного человека, – махом, безрассудно разрушил многолетний труд. Вроде бы нащупал жизненный стержень, музыку, – неизменно, прикасаясь к ней, отводил руки. Все являло недоделка, обрубка, человека, не умеющего идти до конца.
Планируя разговор, сделку с Палычем, предусмотрел и организовал все скрупулезно, включая санкции на случай отрицательного результата. К продумыванию действий при положительном решении не прикасался. Они, например, разумели пребывание за границей, но ни на сына наглядеться, ни родителям намекнуть на отъезд себе не позволял. Правда, любовнице однажды, теснясь с благодарным чувством, нечто смахивающее на прощание пробухтел, денег под пустым предлогом дал. Еще. Шагая как-то по набережной, месту интимному, поймал себя на том, что трогает парапет ограждения нежно.
Наряду с тем периодически возникало подозрение, что он не желает идти до конца, понимая под этим определенность самовыражения, натура исподволь заставляет ступать по граням, соваться в разные ипостаси. Сколько раз кидало в конфликты с действительностью, людьми, собой и неизменно отыскивалась удача, порой собственные силы, выводящие в условия, которые допустимо назвать движением.
Вот и нынче, когда начался разговор с Палычем, кто из властелинов вовремя заткнул рот и не дал произнести претензии совсем, заставил остановиться впритык к пределу, где можно было изобразить амплуа и друга, и самостоятельного человека? К каким веселым ходам получил допуск отсюда.
Ухмылялся двуликий Янус, сопровождая в бурлеске существования. Фарт и непруха, перемешавшись, меняя статус, сопровождали поступь, то обременяя, то окрыляя определенностью и мудростью, дерзостью и страхом. Ушлая мощь обстоятельства, пропитанная кровью потенций и норм, таскала по лабиринтам жизни.
Часть 2
– Я отказываюсь тебя понимать, – угрюмо объявила мама девятилетней дочери, когда та стянула у лучшей подружки ненужную ей денежку.
– Она ими хвасталась! – опротестовала создание.
Определенно о Свете в розовые годы можно было сказать, что это дурнушка, разлаженная девочка и полная противоположность цельной старшей сестре. Училась в школе, носила отметки, пятеркам радовалась, зато двойкам огорчалась – в принципе вес их был одинаков. С четырнадцати до семнадцати питала безумную страсть к борщу, его изумительно готовила мама. Часто заставляла содрогаться весь дом.
Папа испытывал к ней неприличную, порой вызывающую у остальных оскомину любовь.
– Давайте не станем подходить придирчиво, – приходилось ему часто примирять домочадцев. – Мы имеем дело не с фактом, а явлением.
Годам к пятнадцати папина метода была основательно надсажена явной склонностью дочери к «нездоровым интересам». Окончательно попрана, когда всеведущая сестра в пылу очередной распри обличила:
