В момент образования человека кричала. Не так больно было, вполне терпимо, но требовалось заглушить, уничтожить ужас разделения. Странностей нашлось немало. До грохота в ушах, до колик раздражало сюсюканье, возня Румянцева с малышом. Ни разу притом не выдала этого состояния. Собственно, и один день без этого насилия доводил до исступления. Однако совсем дикими состоялись мгновения безмерной усталости, равнодушия к сыну, Румянцеву, набрасывающиеся невесть откуда, приближающиеся постепенно, с царапающим напряжением.
Здесь Светлана начала потихоньку понимать, что она, как говаривал Румянцев, немножко вольтанутая. Исток, несомненно, тот, что вовремя не полюбила. В пору юности, когда все нормальные девочки мечтают влюбиться, Светлане на мероприятие было наплевать. Собственно, она влюбилась. В Вовика. Но совершила данное на всякий случай, без организационно-регламентных операций. Как следствие, его «отход на север» прошел безболезненно. А сейчас понадобилось, приспичило. Что называется, заскала ногами… Андрей? Ну да, да. Но он родной. Одно из двух, либо родной, либо любимый.
Отсюда Светлана совершила вот какую штуку – влюбилась в себя. Именно тогда она начала прихорашиваться, крутиться у зеркала. По этой причине запустила перед мужем позы строить: тут спинку выгнет, там ножку выпрет. Андрей уткнется в книгу, равнодушный, отдельный. Ненавидела смертельно.
– Румянцев, ты меня любишь?
– Зачем? – кривил тот улыбкой уголок рта.
Ура! Слышать согласие было бы непереносимо.
Надо отметить, убереглась от превращения в наседку-квохточку. Старательно избегала прогуливаться во весь тротуар с коляской в компании молодых мам. Сторонилась многочасовых бесед о памперсах и прочем. Выручал Румянцев, он любил гулять с сыном. Ни разу не сказала, подразумевая Артема, нам, – «нам три месяца, у нас такой-то вес».
Особой бабьей сноровки не наблюдалось и часто находила себя беспомощной. Крупно помогала Татьяна, жена Сергея. Она разрешилась годом раньше и забегала почти ежедневно – проконтролировать, обеспечить советом, поболтать. Разумеется, к процессу подключились мама с сестрой. Характерно, где-то здесь начала Света испытывать к маме вескую нежность, чем раньше, приходится признать, себе не досаждала.
Встретила Вовика – Артему к году подходило, жили не размашисто – в магазин с сыном направлялась. Тот сам подошел. Светлана и узнала не сразу, поплотнел, в коже, очки надел, окоротил волосы, на макушке высвечивала тонзура – возмужал. Потрепал малыша за щеку, улыбался.
– Нет, тебе малый просто к лицу, просто, Света, ты в самом выгодном свете.
– Где там, – вдруг застеснялась девушка: что-то пальтецо неказисто, неудобно на плечи надавило, прическа не так легла.
– Я настаиваю.
Начал рассказывать про себя: ребенок, жена милка, сам семидел. Жизнь употребляется за обе щеки. Расчудесно, словом. Светлана ежилась от желания уйти. Подойдя к магазину после расставания, в витрину на себя взглянула. Сейчас же взгляд убрала. Тут Артем заскулил, пихнула в рот соску: «Замолчи».
***
Наверное, в эпизоде с Чайкой существовала органика. Светлане он по гамбургскому счету был неинтересен, но сам вычислил женщину мгновенно. Просто всунул в нее руку и взрыхлил дремавшее, неутоленное любопытство. Особо с ней и не рассусоливал, а распоряжался через Андрея:
– Реализатором Светку поставим, – произнес, например, и Румянцев без задних мыслей поинтересовался: «Пойдешь?» В Светлане вздрогнуло зябкое негодование, она согласно окунулась в швейную машинку, застрекотала.
Находясь со Светланой вдвоем, когда возил на реализацию или оттуда, Чайка молчал. От него исходила раздражающая и глубокая власть, которая сжимала женщину, заставляла ежиться, выцарапывала несвойственные, как бы экранирующие потоки словоблудия:
– Я Румянцеву говорю, не закрывай на ночь форточку. А он, дурак такой: вдруг мне приспичит с женой баловаться, зачем других людей пугать.
Эта непереносимая, безвольная глупость оставляла чувство, будто под гипнозом заставляют раздеться на виду толпы. Когда увел Чайка к себе, она знала что произойдет. Это была неизбежность. Старалась ни о чем не думать, но существо зудело – так надо. Не от желания, а наоборот, чтоб избавиться, скинуть гнетущее, липкое наваждение.
Настолько было ясно как мучается Андрей, как поведет себя Чайка, что, выйдя из цеха, Светлана богу поклонилась за звонкую, мглистую пустоту в сердце. Впрочем, в горле лежала сухая, вялая горечь. Даже позлорадствовать не сумела тому, что, подъехав на машине, Чайка не открыл дверку и не распорядился сесть, а вышел и, заметно волнуясь, попросил:
– Света… это, ну… поедем ко мне, выпьем немного. Посидим просто… Поедем, а?
А дома оказался брат Чайки. Светлана удивилась, что тот сидел до конца, не ушел, как водится в таких случаях, выпив символически. Когда, часа через два, Чайка разве не с облегчением выпроводил ее, женщина испытала досаду от нескладного, незавершенного дня.
