– Что ты все про себя мяучишь. Спой хоть раз натурально.
Румянцев отмахнулся, как от мухи, и Светлана обиделась, стала настырничать. Однажды он психанул и нечаянно оскорбил, оставила домогательства. Раз, впрочем, Румянцев в хороший, грустный час спел – Сергей с Татьяной еще присутствовали. И действительно, исполнил душевно, у Светланы нутро осветилось. Она вплоть до сна тихая состоялась, потрогать хотела супруга и не решилась. Словом, жила недурственно.
Нападала странная, глухая тоска. Зимой преимущественно. Однажды что-то в голову втемяшилось, уехала к родителям без Артема. Без уведомления. Вечером позвонила: «Андрюша (Андрюша!), я несколько дней у родителей поживу». Тихо, со страхом произнесла… Румянцев долго молчал. «Поживи». Теперь же защипало. Еле утра дождалась, на такси домой прилетела. Все это выглядело подозрительно, нелепо, только и стучало: ах, какая гадость! Но не пересилила себя – Румянцева хотела видеть до смерти. И точно, тот занервничал… В другой раз заныла: давай еще ребеночка соорудим. Румянцев отказал. «Ну и не надо», – мысли спокойно исчезли.
Одно время полюбили гулять вечерами по симпатичной укромной аллейке.
– Господи! – признавалась Светлана. – А звезды-то какие!
Румянцев внимательно разглядывал явление и соглашался:
– Пожалуй.
В такие часы доводилось товарищу грузно обнять женщину и ей становилось славно и бездумно. В тот же период Румянцев, никогда прежде не даривший цветов, без причины притащил домой букет.
– А? – игриво спросил. – Каков я из себя?
– Дурак такой! – забрала цветы Света. – Денег в доме нет.
Немедля пошла, купила на остатние деньги продукты («курица-табака» было ее фирменное блюдо) и бутылку сухого вина. Долго дурачились ночью, и Светлана чувствовала себя маленькой.
Наладилась наша мадам курить и разговаривать о интимных штуках с Ириной Репринцевой. Та рассказывала истории, Светлана загадочно отмалчивалась и чуткая Ирина рекомендовала:
– Измени.
«Дура я», – думала Светлана и, поместив на лице скудную улыбку, отрешалась.
Невзначай немножко влюбилась. В «окучивателя». Но узнала об этом, когда тот вышел из ее жизни, как из тесной комнаты, вежливо прикрыв за собой дверь.
– Ну, ты и животное, – жестоко напившись, рассудил он на другой день после той Светланиной демонстрации.
– Вы, Анатолий, за собой следите. И попрошу вне деловых мероприятий со мной впредь не беседовать.
Он и перестал беседовать. Старательно избегал встреч, а при неизбежном общении столь искусственно напяливал безмятежную гримасу, что белели кончики ушей… Светлану обуяли мысли о нем. Через некоторое время Анатолий себя осилил и обратно научился шутить, но исчез огонек во взгляде. И Света держалась холодно, но по завершении разговора наполнялась окаянным бременем. Вскоре тот уволился.
– Я нашему знакомству честно рад, – исповедовался на прощание. – Ящик водки, само собой, жалко, но сколько емких минут пережил… Ты, Света, женщина инакая. Я прикидывал, таких вроде бы не встречал. Держи себя, не меняйся.
И затомилась девушка. Правда, недолго. «Ох и дура я», – заключила однажды, готовя на кухне и глупо улыбаясь.
Снова к Румянцеву приставать намерялась: «Скажи, любишь меня или нет?» Не сомневалась, тот слова боится и не признается. Ночью просыпалась, смотрела на тусклый силуэт мужа. Чужой по сути человек, двадцать лет где-то шарабохался с тем чтобы зацепить походя, лечь рядом. Нелепо! Отворачивалась, осуждала судьбу… В иной час лазала рукой по Андрею, такому родному, накатывало – влезть в него, в щелку какую, за бугорочек спрятаться, чтоб никто в мире не подошел и не трогал, не тревожил нехорошую душу.
Притча – сломала зуб. Передний, самый видный. Артему орех вынимала и пожалуйста.
– Тебе идет, – рассудил Румянцев.
– Идет! – огрызнулась Света.
Через месяц муж уточнил:
– Так и будешь ходить?
– Буду! – зло отбрила Света.
Более полгода ходила со сломанным зубом… Был период – перестала в зеркало глядеться. Прежде педантично шила себе новое, а нынче оденет что в руку попадет.
– Лахудра, – как-то подтрунил Румянцев.
– Не твое дело, – отрезала Света.
И вдруг разбогатели.
Чтоб очень уж любила Светлана богатеть – нет доказательства. Случалось ей хорошо и в бедные времена. А разбогатели зело: в кошелек заглянешь, деньги лежат. Подначивать насчет квартиры она начала.
– Чего тебе тут не живется? – лениво отбояривался Румянцев.
– Может, я от тебя уйти собираюсь. Ты мне квартиру оставишь.
Когда справили жилье, ночами снилось, куда гвоздь вбить. Ушла с работы. Румянцев от богатства тяжелым стал, я, говорит, нуворищща, пусть баба дома сидит, суп греет. Уволил. Света за суетой и погоревать забыла.
Влезла в аэробику, по экстрасенсам прошлась. То Юлия ее потаскала – большая любительница. До церкви добрались. Время, сказать есть, употреблялось.
