Упоминалось, с живописью у Светланы происходили нелады. Не возникало томительных, волнующих сюжетов. То, что заставляла себя завершить, за третьим, пятым взглядом ломалось, крошилось. «Очень прилично», – говорил Вовик. Светлана молча убирала взгляд и думала: «Ну и ладно».
Рассмотрела в себе тоску по Владимиру Ильичу, хоть перед отъездом общались нечасто. Именно после происшествия в Секешфехерваре Светлана поймала ощущение, будто провела время с ним. Дошло, элементарно тоскует по словесным похождениям, по импровизации: англичанин и мадьярская парочка были из этого жанра. Сдается, это чувство – не грех сюда приспособить и вялость в рисовании – постепенно и сотворило затею.
Вообще, началось с желания высказать одно соображение. Разглядывая обильные сборники иллюстраций и каталоги выставок современных венгерских художников, Светлана ясно уловила тенденцию. Это четко оттенило одно старое соображение. Дело состояло в давнем споре с Владимиром Ильичом относительно уральской молодежи. Несгибаемый ревнитель профессионализма, мужик довольно трудно принимал выплеснувшуюся свободно, понятия не имеющую о канонах и зачастую беспомощную живопись. Главные претензии предъявлялись даже не к сюжетам.
– Шут с ними, – тряс он бородой, – ты хоть бога пиши. Только с натуры… Но! Это же писано, если не какано, черепом. А рисовать надо существом. Воображение, матушка, инструмент, но не самая натура. Употребляют им, а не его.
Светлане как раз нравилась в современной живописи смелость фантазии, с пылом затевала спорить, благо аргументов отыскивалось множество. Однако Владимир Ильич технично охлаждал, чем обнажал ее ущерб знания, вкуса.
Со временем мадам стала пристальнее, научилась огибать доводы Владимира Ильича и увидела интерес к истокам. Рецепция, физиологические аспекты, уловила территорию, кровь времени, этнос. Мыслишки всколыхнулись, получив дополнительный пих. Захотелось поговорить.
Села писать письмо Владимиру Ильичу. Кропала текст около двух месяцев. Практически каждый день по четыре-пять часов. С упорством. С отчаяньем: бессилие брезжущей мысли – невозможность где-то подтвердить ее. С ликованием от удачно составленной фразы. С ненавистью к озарившей идее, что в прах раздирала так трудно добытую предыдущую. С сознанием безнадежности предприятия, с вдруг из ничего свалившимся вдохновением, азартом. Со счастьем!
Получилось порядочно намарано, и Светлана по завершению долго думала, как подать. Послала результат, подчеркнув непритязательность таким названием: «Соображения скучающей дамы». Сведения о своей жизни сопроводила отдельным местом. Приложила три пейзажа и шикарный шарф – он это любил.
Эти месяцы были, черт возьми, замечательными. И нашелся еще эффект. Труд оказался не единственно средоточием идей, но периодом концентрации определенного тонуса, который в другие дни как бы консервировался, но не исчезал. На очередной попойке, что затеяли Михаил и Палыч, традиционно уже пригласив Касьяновых, раскрылась, поперла говорить. Резвились мысли, фразы, вымуштрованные недавними стараниями бумаги, соблюдали стройность. Мужики были покорены. В свою очередь индуцированный Федор Палыч оседлал лошадь.
– Теперь прошу покорно в наш апартамент, – расставаясь, возмущался мужчина.
– Покорность обязательна? – кокетничала Света. – Толикой свободы обзавестись позволите?
Вечеринка у Палыча, недели две спустя, не удалась. Присутствовали венгры, служащие компании со своими подругами, вычурная девица Юдит – она будет приставать к Светлане, ибо училась живописи и нашла впечатление от картин, висевших (по настоянию, между прочим, Румянцева) в офисе компании. Атмосфера произошла узкая, товарищ не пила (предстояло ехать обратно за рулем), тонус дремал.
– Я, Света, к вам вот зачем напрашиваюсь, – Федор Палыч всем женщинам выкал, что-то здесь было неудобное. – Хочу подговорить портрет мой соорудить. Домой мечтаю, в семью послать. Вот-де какой я приличный – близкие меня толком не воспринимают.
Тут же сам отвернул разговор:
– Отчего семья не здесь? Я и говорю, сомневаются. Доводилось, знаете, в карты играть. Случалось продувать, а карты и бизнес одно и то же.
Отмечалось уже, он умел щекотать любопытство. Притом лучил нечто тревожное, окутывал холодом. Вовик так обличал:
– Релятивист. Он все сведет к категориям, где жизнь человеческая – понюшка табаку.
О портрете тогда не сговорились, забылось за другим разговором. Света сама и сбила:
– Вы азартный человек.
– Азартный? Я бы так не сказал. Привычка. К прискорбию, сейчас это слово выглядит точней.
Женщина шевельнула бровями:
– Привычка? Человек меняет страну, деятельность, уезжает от семьи.
– Ну, можно и к переменам привыкнуть. Я имел в виду другое. Мотив, тональность. Азарт суть нечто лихое. На деле все спокойней, пустей.
– Тогда мудрость. Отчего же прискорбно? Ее уважают.
