– Заблуждение. Мудрость не более чем старость. Уважать старость нелепо, к ней снисходят. Мудрость одним хороша – начинаешь понимать, что жизнь стандартна… – Пытаясь унять серьезный тон, с улыбкой подлатал: – Впрочем, я никогда молодым не был. Говорят, молодость, когда хотят спать сами или с кем-то, я этим не страдал.
Через месяц после отправки письма Светлану позвали к телефону, звонил Владимир Ильич.
– Светоч (с именем Владимир Ильич варьировал, систематически отмечал козни провидения: художница должна носить исключительно такое имя), я всегда имел в виду, что тебе не удастся улизнуть насовсем, чему рад необыкновенно… Шарфом, конечно, ты меня сразила, чего не стану говорить о пейзажах. Девочка, ты опять корпусом рисовала. Где линия, перспектива, где воздух, наконец? Я требую, чтоб ты три часа простояла в углу…
Голос был удивительно четок и естествен, у Светланы к горлу подступило.
– Но я тебе даже шарф прощаю. Ты умница, ты просто настоящий мужик. Этот письмец от скучающе-чаящей – произведение. Словом, так, я показал измышления народу. Народ заинтересовался. Сейчас ты поговоришь с человеком. Светочка, я тебя безумно люблю, но денежный ресурс на разговор исчерпал и лобызаю на прощанье. А ты мне обязательно пиши, иначе приеду и убью.
Светлана тут же возмутилась:
– Как же так, вы даже голоса моего услышать не хотите, это несправедливо.
– Родная моя, какой голос, что может передать эта бездарная пластмасса, потом я просто боюсь зарыдать. Наконец, имеет место деловой разговор и проклятая формула «время – деньги». Представляю тебе Иволгина Игоря Николаевича, очень чтимого человека.
В трубке раздался чтимый, хрипловатый голос:
– Да… Володя меня представил, о вас я немало наслышан и даже видел, и пока этим ограничимся. Вот какое дело. То, о чем вы размышляете, пожалуй, имеет ценность, и, я полагаю, может быть предложено широкому вниманию. Но… в общем, Владимир Ильич посоветовал быть откровенным. (Игорь Николаевич кашлянул, не исключено, выразил смешок.) Это я ответственность с себя снимаю. Да… словом, в размышлениях ваших много, извините, банального и даже неверного. Это нормально, нет опыта. Вкратце говоря, чтоб получить нечто, нужно поработать. Вы как отнесетесь к тому, чтоб довести дело до статьи? У меня есть связи в центральных изданиях.
– О чем может быть речь!
– Понимаете, в записках есть добротный материал, но трудно поручиться, что вы готовы довести дело до ума. Э-э… в общем, предлагаю взять меня в соавторы. Буду откровенен, наибольший интерес представляет анализ венгерских дел. Журналы любят заглядывать в чужие закрома, но для статьи не только обзорного, но и аналитического характера ваших наблюдений недостаточно.
– Возникает вопрос, – не польстилась Светлана, – зачем это вам, и зачем мне?
– Ну, во-первых, я должен признать, что вы мне давно нравитесь. В общем… э-э… в общем, одолен идеей подружиться. Скажете, здесь и надо действовать бескорыстно?! Проблема в том, что технически невозможно просто руководить, придется основное делать самому, и будет несколько неловко… м-м… ну, вы понимаете… Теперь практическое. Выясняется, что ваша фигура некоторым образом совпадает с моей темой и может даже обрести питательные свойства. Но я настаиваю, ваши интересы плотней. Э-э… понимаете, издательства благоволят к эмиссарам. М-м… если вы, разумеется, намерены продолжать занятия подобного рода. Итак?
Сразу после разговора стоял звон, клетки терлись друг о друга. Масштаб удачи Света осознала позже, а пока вновь испытала вкус к живописи. Стала больше рисовать и даже обнаружила в себе кропотливость. Учинила ревизию всему, что наспособила здесь, принялась дорабатывать. Многое старалась осмыслить. Правда, самой живописи это мешало порой, но думать нравилось. Явно не хватало собеседника. Начала записывать.
Заметил и Вовик ее воодушевление:
– Ты что-то, мать, помолодела. Похоже, в меня влюбилась?
Человек не удержалась, выдала секрет. Парень поскреб подбородок и резюмировал:
– Уважаю.
Вовик в Венгрии стал внимателен к Светлане необыкновенно. Он так явно скучал без нее и был по приезде из командировок столь интенсивен, что порой раздражал. Впрочем, и у Светланы возобновились приступы теплоты.
Следует отметить, что отношения к людям у Светланы упростились. Не значит, что были постоянными, но определенными на данный момент. К Вовику – от теплоты до раздражения, к Палычу – от любопытства до негодования. Забавно, самое прочное состоялось к Румянцеву, нечто близкое к надежности.
Стоит, возможно, упомянуть эпизод. Румянцев стал появляться регулярно, забирал Артема, проводил с ним день, два, на рождественские каникулы увез в Австрию. Однажды пировали у Михаила, присутствовал набор, Румянцев в числе, Вовик состоял в отъезде.
