Родина облагодетельствовала. На второй день после приезда понесло к Владимиру Ильичу. Тот осыпал междометиями, подверг объятиям. Стонал от презента, отложил подарочные картины Светы – «с этим потом повожусь» – зашаркал в другую комнату.
– Вот, – протянул журнал, – ты становишься путёвым человеком.
Она кинулась шелестеть страницами, но Владимир Ильич издание отнял.
– Это после, с оттягом пожуешь.
Минутой позже объявил:
– А что мы здесь делаем? Погоди-ка… – Исчез, хлопнув дверью.
Обратно вернулся с такими словами:
– Нас ждут.
– Игорь Николаевич?
– Я никогда не сомневался в твоей проницательности.
Оказалось, Иволгин Светлане знаком. Видный товарищок на пятом десятке внушительной фактуры. Ерзало впечатление о лихом, но потрепанном потенциале – несомненный знаток женщин. Смотрелись глаза, переполненные лукавым, если не ядовитым взглядом, которые сильно оживляли вяловатое, потрескавшееся лицо. Совсем симпатичной была привычка трогать языком угол рта.
– Мы инцидент-то обмоем, – возликовал низкой октавой, раскачиваясь на каблуках и носках и щурясь от дыма. Ринулся наделять двух дам и мужчину, уже присутствующих, поручениями. Совершено к месту залоснились на стене медные пятна от наклонившегося солнца, и тонкая занавеска шафранно засветилась.
Посиделка понравилась – много спорили, как следует донимали. Прямо говорили: «Статья цепкая, бумагу не портит». Домой Светлана добралась поздно и сразу взялась за журнал. Обмерла. Практически ничего собственного в статье не осталось. Она тут же кинулась к телефону.
– Что происходит, Игорь Николаевич! – возмущению не хватало объема.
Иволгин обрадовался: «И прекрасно, и чудно, что вы сами позвонили. Мы ж забыли условиться. Как раз завтра… так, так, так… скажем, в полдень я вас жду у себя».
– Вы вот что, голубушка, – сразу убил при встрече, – готовьтесь ехать в Москву. Возражений я слышать не собираюсь, вот берушики в ушах.
– Предпочитаю Гондурас! – осердилась Светлана. – Перестаньте так со мной себя держать, я не матрешка. Говорите покуда целы со мной вразумительно.
– А вот они лапки – наверху, – смеялся Иволгин. – Славная моя, все делается по… фэ-э… законам нужности. Вам глянулась статья?
– Да, но причем здесь я?
– Притом, что если б не вы, статьи вообще не было. Притом, что нам заказан цикл статей, и теперь, душа моя, вся работа практически ляжет на вас.
– Цикл статей? – пролепетала Светлана.
– Именно цикл. Самый что ни есть натуральный, – Игорь Николаевич поднял палец вверх. – Я бы даже сказал, отъявленный цикл.
Света тронулась рядиться: она теперь видит, ее хватит от силы на абзац, о цикле, даже самом отъявленном, надо забыть.
– Милая, – соболезновал Игорь Николаевич, – то, что вы уже нарыли, хватит на полтора цикла.
– Вы же сами говорили, из моих измышлений даже статью нельзя сделать.
– Говорил, каюсь, – Иволгин виновато и смешно сморщился. – Ах, Светочка, сколько мы в жизни слов тратим попусту, какие чувства убиваем. Между тем на гробовой доске истины высечено: «Слово сказанное есть ложь!» – Улыбнулся. – Впрочем, это тоже ложь.
Светлана смеялась:
– Серьезно, что я могу сказать в Москве.
– В столице, воля ваша, вы будете слушать.
В престольную гражданка попала через месяц после отдыха на Черном. Дурным хохотом смеялась, вспоминая напраслину: впихивала в себя книжную муру, тужилась – ради чего. Между тем какие женщины-несоперницы округ терзали овалами, какие овевали субтропические дуновения. Что уж говорить про этих – что лапали взглядами.
В редакции взъерошенный человек деловито поздоровался с Иволгиным и долго не мог въехать, о чем стоит речь. Внезапно ожил:
– А-а! Без сомнения, надо продолжать. – Радостно хлопал по лежащим на столе кипам. – Вот – бронь.
– Это она и есть, наша надежда, – указывал ладонями на Светлану попечитель.
– Прекрасно, прекрасно, – бормотал редактор.
Леденило. Однако в коридоре встретили мужчину, который после рекомендации Иволгина отнесся сердечно. При расставании возникла такая фраза:
– Ну так что, до вечера, у Наума?
Вечером у Наума Антоновича – убоговолосый, преклонного возраста тщедушный дядя, характерный кустистыми, неприбранными бровями – Светлана первым делом была ошарашена содержанием чертогов, архаичных, вязких. В глаза перла дорогущая, отстоянная временем живопись. Первый вопрос, который здесь возникал, «сколько же все это может стоить?» Наум Антонович надолго приложился к руке женщины – возил губами, терся носом, трепал рукой.
– Просто уважили, облагодетельствовали насмерть, всемерно окрылен…
Ни пуха сомнения не оставалось, что товарищ вовлечена в загадочную заварушку. Стол («Вот и отобедаем. В приятном собрании организм поет») был накрыт на четверых. Сервирован по разряду Свете только по кино знакомому. Желудок у девушки действительно запел, но песню заунывную. Прислуживал чопорный гражданин где-нибудь депутатского облика. И отчего-то, как только вздохнул под женщиной витой, прилежный стул, слизнуло напрочь настороженность выпавшим соображением, уж если и умудрят эти люди пакость, то ароматную.
