– Ровно год назад я излагал просьбу позаниматься моим портретом. В сущности, ты (Света настояла на таком обращении) разлучаешь меня с семьей. Если помнишь, я на портрет возлагал надежды.
– Я не против, у меня масса времени, – не раздумывала Света.
Взялась за портрет. При этом начали происходить странные вещи: принялась делать длинные монологи, запускала ернический тон. Говорила, например:
– Я должна предупредить, что вы идете на риск. У меня теперь неустойчивый период и в рисовании это выразилось тягой к символизму. А материя тут коварная. Скажем, Пикассо в такие периоды писал жену, но выходило нечто ослиное. Я, понятно, на такой размах не рассчитываю, однако есть и более скромные образы.
Было очевидно, робела. Когда портрет закончила и показала, Палыч сообщил:
– Я специально выдерживал, чтоб дать закончить портрет, а теперь освобожусь. Вынужден признаться, что… ну… я к тебе неравнодушен. – Засуетился, оправдывался: – Ты мне как раз не нравишься. Потому что влюбился. Организм, разумеешь ли, еще живой – такого подвоха я не предвидел.
Умом Светлана этого никак не ожидала, но ведь нечто заставляло делать всякие штучки! Встрепенулось тело, что там говорить.
На запрос ответила, но не грех обрисовать детали. В момент произнесения Палычем слов гражданка сидела на диване. За последним звуком сию минуту встала. Взгляд был соединен с окном. Следуя ему, двинулась вперед. Подле окна остановилась. На фоне правильного светового пятна обозначился напряженный силуэт. Рука медленно поднялась, тронула ткань сперва легко, потом смяла безвольную занавеску. Женщина развернулась.
– Что тут сказать? Вряд ли смогу ответить взаимностью. Мне остается, выходит, попытаться вас в себе разочаровать… Следовательно, если хотите переспать, я согласна.
Кино, словом. Федор Палыч, следуя жанру, сыграл желваками и подошел к мольберту. Поделился:
– Нда. А вот на портрете, в противоположность прототипу, и вправду осла не различить.
Далее сухо попрощался, и Светлана ушла.
В те дни легли ядреные снега. Запах, другое дело, был не зимний, но думалось о России. Женщина неделю просидела в гарнизоне. Беспробудно и благонравно гуляла. Очень приятно было хрупать, проваливаясь, бугристым настом, отряхивать с кустов прохладный, тяжелый хлопок – ветки выскальзывали из-под него, долго качались. Небо было грифельным, дома немытые, окна жемчужные, туда не хотелось.
Приехав наконец в Будапешт далеко за полдень, вошла в офис и нагло смотрела на Палыча. Тот был равномерен и взгляд отнюдь не прятал. Обратно стала периодически посещать. Через неделю, Вовик был в отъезде, он что-то Свете рассказывал, затем постно произнес:
– Кстати – все откладывается сказать. Пытался доморощенными способами в тебе разочароваться – не получилось. Придется уступить твоему предложению.
В постели человек был умел и неинтересен. Вероятно, действительно влюблен – вдруг начинал говорить идиотские слова – это не шло ему. Если бы не что-то неизбывно страшное, выглядел, пожалуй, жалко. Света видела, ведет ее нечто непонятное и, несомненно, гадкое. Оно представлялось радужным, будто масляные пятна на поверхности воды, влекущим.
Свидания устраивали раз-два в неделю (при отсутствии Вовика), однажды Света поинтересовалась:
– Я слышала, ты наркоман.
– Был, теперь нет. Хотя пользуюсь порой… Андрей рассказал?
– Хочу попробовать.
– Отчего же, это даже хорошо, – прогугнил Федор Палыч.
Дал кокаину и вышла ерунда – смех. Больной, без удовольствия. Если что и понравилось – собственная отчаянность.
***
Тем временем пошли настоящие дела. В России вышли почти одновременно еще две статьи в разных изданиях. В них произносились и обыгрывались конкретные венгерские фигуры. Агрегат фыркнул. Любопытно, что Света распознала свои мысли, но из упомянутых имен только слышала одно. Побежала к Паше, сунула журналы, тот полистал и пожал плечами. Женщина сделала стойку.
– Господин Иволгин, – напористо сказала в трубку, – вы очень ловко угадали мою темную душу и сделали мэнэ мавром, но как человек мнительный и капризный, нагло допускающий о себе немалое мнение, я имею к вам слова…
После оправдательных завитков абонента высказала суть:
– Вздорность моя вот в каком наклоне. Вы опрометчиво допустили позаниматься отсебятиной, и я довольно резво взялась за дело. Вхождение в общество, уверяю, приобрела. Представьте себе, Павел Игнатич рекомендует меня весьма зычно и ведет довольно толстый разговор о выставках и прочем. Я по беспролазной глупости, сделав лицо, пардон, сковородкой, начинаю и авансы давать! Тем более что есть действительно приличные ребята. И что же! Вы полагаете, последние две писульки до народа не дойдут? Какие-то таинственные имена, я слыхом не слыхивала. Меня же обязательно спросят!
– А вы ничего не бойтесь, – сипло артачился Иволгин. – Это даже великолепно, что они неизвестны. Историю этих имен я сейчас расскажу, вы так ее и излагайте. Это даже сделает вам реноме тщательного изыскателя. Шерше ля фиг, любит говорить наш благодетель.
