И Света рванула. Залихватская повесть, поведанная наставником, выявила метод. Приоритет отдавался личности, судьбе, а не мастерству. Светлана начала доставать своих подопечных относительно подноготной. Выяснилось, что это крайне увлекательно. Оказалось, особи прекрасно ориентируются в приоритетах и с удовольствием демонстрируют изнанки. Обнаружилось, что, скажем так, интервью приятно пропитываются чреватыми штучками. Наконец выявилось, что оные занятия, противно вниканию в чистый предмет, дают простор жадному воображению.
За пару месяцев Светлана изготовила несколько чудных, как ей казалось, сочинений. Она беззастенчиво придумывала характеры, вплетая их в канву изобретенной же, порой нечаянно приблудившейся идеи, прилепленной к творческому стилю фигуранта. Все истории казались совершенными, и с тщательно подобранными иллюстрациями виделись сочинительнице законченными и впечатляющими. «Искусство – это профессиональная ложь, ложь непрофессиональная – дилетантство», – маячила сентенция Владимира Ильича. Под профессионализмом в своих кунштюках Света разумела всякие искусствоведческие нашлепки, ничуть не стесняясь передергивать.
Пересылать творения не стала – недолго оставалось до отпуска – постановила за содеянное биться. «Я вам покажу ширмачка! – распаляла себя. – Постромки-то отщелкаю! Костьми лягу, а ни единого имени не уступлю, ни запятой. Я вам такое искусство наворочу…»
Период был замечательным: насыщенным, творческим. В организме Светланы постоянно озонировал привкус торжества и нетерпение. Они жирно подчеркивались затяжной, слишком обусловленной весной, под которой сидела Европа, поразительно неотличимыми солнцами и небами, ежедневно попирающими планету, отвратительной аккуратностью дорог и местностей. Красиво-мерзкой отчаянностью, в которую окунулась наш персонаж.
Довершающую лепту вносил в нетерпение Артем. Пацан заболел ностальгическим неврозом.
Все началось с сугубо ребяческих дел. Отношения между русскими и венгерскими детьми повторяли отношения взрослых. В целом местная ребятня проявляла к русским снисхождение и интерес, но когда доходило до личного, хозяйские амбиции выпячивались. Иринка, дочь Михаила, пятнадцатилетняя миловидная девица, до размолвки родителей и отъезда в Россию дружила с местным мальчиком. После полугодовой отлучки парень бог весть отчего разонравился, Ирина перестала согласоваться со статусом. Мальчик такого хамства спокойно перенести не смог и начал доставать всю лимиту. В ход пошли оскорбления, угрозы и прямое рукоприкладство. Более месяца гарнизон находился в осаде. Артем проявился зайцем: школа, улица, Венгрия превратились в кошмар. Самое печальное, что взрослые ничего не могли сделать, венгерская детвора их враждебно игнорировала.
Румянцев как раз продолжительно отсутствовал, тогда вмешался Федор Палыч. Он приехал с венграми из фирмы и своими молодчиками. Что посулил неведомо, но местные стали как шелковые. Однако пережитый Артемом страх прочно пропитал воздух страны, парень скулил о России.
И последний штришок, капля семиведерная, бревно – срам, дурная, оголтелая выходка.
Однажды на свидании приспичило Светлане вкусненького, бросила лениво:
– У тебя сладкое есть? Что-то вдруг поманило.
Федор Палыч пожал плечами, пошел смотреть. Вернулся:
– Нет, я сам не охочь. Сгонять?
– Не надо.
Не надо и не надо… Однако скоро Федор Палыч подивился:
– Слушай, а мне и самому захотелось, схожу.
Вскоре бормотнул звонок. Светлана в халате отворила дверь. За ней стоял Румянцев. Екнуло, но тут же отпустило. Не удивился и тот.
– Дома? – кивнул в глубину.
– Проходи, сейчас придет, – спокойно (даже понравилось) пригласила она.
Федор Палыч Андрея, вернувшись, не смутился ни на долю, заметил:
– Как чувствовали, что ты придешь, за сладким сбегал.
Попили кофе, мужчины что-то обсудили, Румянцев ушел. О нем не произнесли ни слова.
Не это, если взвесить, дальше так себя бы не повела. Но однажды – в офисе встретились – Румянцеву было по пути довезти Свету до дома. И блажь, вдруг хлынуло в машине ощущение соучастия, чуть не дружбы. Вывернула, когда доехали:
– Андрей, просьба. Кое-что сочинила, посмотри, нужен посторонний глаз.
– С удовольствием.
Дома начала себя рассматривать – с чего это вдруг? Несколько дней было не по себе… Румянцев появился:
– Почему показала мне?
– Тексты твоих песен, явная литературная умелость.
Румянцев:
– Написано грамотно и даже красиво. Но… это очерки, я не понимаю, как ты хочешь их употребить.
– И не надо.
Затеплилось в глазах мужчины:
– Вообще, забавно наблюдать. Я что-то в тебе предполагал, но всю явно не разглядел.
Это «забавно» и всколыхнуло:
– Господи, Андрей! Что ты мог разглядеть, когда кроме себя в жизни никого не видишь!
В каком далеком прошлом была сочинена фраза, сколь многажды и бурно мысленно произносилась. Как давно забылась и какой тональной, неуместной получилась. Отсюда и пополз на Румянцеве уголок рта в гнусной улыбке, зацвел в ленивых ресницах иронический огонек.
– Это верно. Однако посуди – штука я невеликая, но рядом. А дальше людишки не менее утлые.
