Светлана после утреннего назидания озаботилась мечтой о приемлемом туалете и лучшего не придумала, чем купить спортивный костюм. Теперь она выглядела неприлично ярко и нелепо. Впрочем, и платьишко с собой взяла, но сразу переодеваться постеснялась, оттого и прилипла к хозяйке, обустраивающей чревоугодие. Вокруг жужжали приятные разговоры, хозяйка мило издевалась над собой и благоверным, и было славно. Споро приготовили закусь – речь шла всего лишь о предвариловке – но закусывали долго и хмельно.
– Теперь млеть, – распорядился хозяин и полез из-за стола. Светлана увязалась за двумя мужиками, шагнувшими в сторону реки, ухватив обоих под руки. Один, сочногубый, так затейливо и обаятельно копался в своей бороде, что женщина не могла убрать желание и самой запустить туда пальцы.
На небо упала легкая пелеринка облаков, солнце прищурилось, и Света зачем-то постоянно на него взглядывала. У воды дружно плюхнулись на невысокий крутой бережок, зашебаршили разговорами. По небольшой степенной речушке кружились плевки пены, отчего та приобрела небравый вид, и Света закручинилась. Обнаружила себя в обществе, только когда один из собеседников упомянул Наум Антоновича:
– … так что прогоришь ты, Славик, со своим либерализмом. Поужали крупные-то деляги меценатство, поховали гаманки, вшивота, эвон, возится. Только имя потреплешь… Вот Наум, какой был талант, а ума все-таки больше нашлось, не побёг за удачей, идейность в чулан запихнул, в сторонку и от крикунов, и от ортодоксов отодвинулся. Приглядывался, понадергал коллекцию там-сям. Теперь дождался важных времен, толстые обратно на стоящее искусство оглядываться начали, и Наум из засады выполз.
Светлана вяло поинтересовалась:
– Слово талант было уронено. Хотелось бы наблюдать связь.
– Вот-вот, молодым и невдомек. В свое время Наум не хуже Целкова рожи конструировал. Впрочем, от марания он давно отстранился. Не знаю, может и амбиции здесь при чем. А скорей национальность.
– Не знала, – подивилась искренно. – Право, даже не подозревала.
– А я вам, Светочка, рекомендацию изложу. Вы к хозяйке подсуетитесь, у нее пара картинок Наума есть. Только вы на какой-нибудь загогулине езжайте. Там с ними что-то романтическое связано, и Сонечка любит вынимать их с томными пояснениями.
– Они что у нее – не висят?
– Так прохаживается народишко в отсутствие по недрам. Время такое, ныкают приличные вещества.
– А чего же в Москве не держат?
Борода гулко хихикнул:
– Я полагаю, там для томности антураж неподходящий.
Надсаживаться Света не стала, как только возвратились, прилипла сокровенно к хозяйке и пояснила жест:
– Сонечка Михайловна, родименькая, мне сказали, чтоб я подъехала к вам на загогулине относительно картин Наум Антоновича. Ничего придумать не могу, умоляю, покажите.
Та немедленно улыбнулась и с премило заговорщицким видом повела в дом.
С картин перло мастерство. После досконального изучения их, сопровождаемого симпатичным изложением Софьей Михайловной романа с Наумом Антоновичем, Светлана разжилась приторной грустью.
Уж подъехал Гехт с русским господином неяркого, но не пустого облика, который представился журналистом. Их принялись усердно занимать, и Света, окутанная плотной оболочкой истомы, ковырялась в костре, разогретом хозяином под шашлыки. Он возился рядом с ней, ненавязчиво болтал. Тут же, безотрывно глядя в огонь, покачивался в кресле-качалке Наум Антонович. Втроем они давили из маленьких инкрустированных стопочек вкусный коньяк и было непереносимо хорошо.
Света вдруг мечтанула о Вовике, захотелось что-нибудь с ним поделать, потеребить волосы на голове, помять массажем. Тут же обнаружила, что тянется от нее к Науму Антоновичу подозрительная струйка родственности. Притороченная ей, углядев за колышущимся воздухом силуэт Гехта, подумала: «Что, Наумка, для тебя не сделаешь».
Брат хозяина, могучий работный мужик, кликнул, и хозяин усеменил потчевать Гехта и желающих баней, поручив Свете блюсти огонь – Наум от процедуры отказался, женщины на первый жар не претендовали – вкусно посидели вдвоем.
– Люблю огонь, – уверял Наум Антонович.
– А я дождь, – мечтала Светлана.
– Тоже хорошо, – соглашался дядя.
– Все-таки огонь предпочтительней, – после хорошей паузы важничал Наум Антонович.
– Да отчего непременно огонь! – соблюдала пропорцию Света. – Явление природы, что и дождь.
– Вот и нет, – ликовал Наум Антонович, – и, как художник, вы должны согласиться. Мистическую силу огня холст не удержит, а с водой проще.
– А я знаю, что вы серьезно писали.
Наум Антонович браво улыбался:
– Уж я пронаблюдал, посвятила Сонечка. И мнение?
– Вы обольститель. Софья Михайловна о периоде вспоминала вдохновенно.
– Признаю, приходилось сердца колебать, – с забавной лукавинкой изъяснял Наум Антонович.
– Что ж вы предмет оставили? Замечательная рука, – искренно огорчилась Света.
Наум Антонович вздохнул, согнал улыбку.
– Настоящий художник, Светочка, должен быть чокнутым или, на худой конец, дураком. У меня, к сожалению, этого не нашлось.
– Стало быть, я не совсем дура. Однако ответствуйте, неужели напрочь отошли? И не свербит?
