К тому же любовница в курсе твоих юридических споров в акционерной доле KaminskiLTD: лучше не играть с огнем до ее отставки.
Когда парочка вернулась в галерею, вокруг холста уже сгрудились гости. Внучок Данилка устало улыбался и массировал виски – для виду, впрочем. Андрей пожал ему руку. В четырех постановочных фразах поздравил с успехом. Стимуд выровнял провиснувшую было интонацию в голосе, а мышцам вкатил тонуса: похлопывание по плечу и широкая улыбка, обращенная к гостям, вышли вполне энергическими.
С каким трудом дается тоска!
Хочется тонуть, перейти на ту сторону, на негатив, а тебя выталкивает это пересоленное море спасительных веществ. Доктор Рама таков. Спец по новейшим методам бодрения. На «спектр меланхолии» он отпустил Андрею четырнадцать процентов времени и так рассчитал его график, чтоб грусть допускалась стимудами лишь в обществе близких.
Чем выше ты находишься, дорогой Каминских, тем больше контроля и ограничений. Чем больше в тебя вложено средств, надежд, ответственности, тем меньше ты – это ты. Кожа твоя морщиниста на уровне пятидесятилетнего. Внутренним тканям – сорок, а вот с психикой все не так однозначно: там вскипит подросток, тут старец вздохнет…
– Желаю тебе больших достижений в искусстве, дорогой мой Даниил! – звучно проговорил Андрей, а про себя подумал: «Твои успехи в живописи – не вполне твои, внучок. Я-то знаю, что один модный стартап вкатил тебе программу в корону для поддержания гиперфункции художественного модуля. Запрограммировал на особый сорт аутизма. Создал избирательную проводимость синапсов – смещенную оптику Ван Гога, чтоб ты обрел качества и навыки художника… Но ты лишь симулякр художника. Душа твоя не горит, избалованный мальчик. Ты играешь творца, но стоит выйти из мастерской, как ты становишься обычным… и твое лицемерие творца куда хуже моего – отеческого…»
От ядовитой мысли он мог бы вспотеть, но стимуд выровнял пульс.
Корона мигом вымела из сознания эту мысль как непродуктивную и даже токсичную для этого времени суток и ситуации.
После старшего Каминских к юному художнику потянулись светские бездельники и лицемеры. Андрей хотел и не мог стереть проклятую улыбку с лица. Даже огонь в глазах не притушишь! Все равно что пытаться сутулиться в корсете. Только вместо упругих пластин и корректирующих бандажей его держат в тонусе гормональные костыли.
В конце концов костыли одолевают, и ты перестаешь даже хотеть.
Вот тогда микроиглы стимуда отлипают от твоей крови.
Ближайший час гости будут развлекаться с картиной следующим образом. Коронованные могут управлять наночастицами краски как есть – из головы. Верующие – те, что на «любероиде», – примут в операционку протоколы управления частицами от внучка. Дальше начинается фарш коллективного сотворчества. На унылую набережную, нанесенную на древний холст эпигонски, без проблеска индивидуальности, начинают выбредать гостевые образы. Многослойная толща красок поддается мысленным командам, и постепенно толпа расцветает.
Улыбки, смешки, потирание рук.
«А у меня получилось!»
«Может, каждому отведем свой кусок?..»
Из внутренних слоев проклевываются современные машины. Растворяются кирпичные стены, чтобы вспучиться сотами капсульных жилищ. Вон та культовая постройка… что это?.. Исаакий – вы говорите? – взмывает вверх космическим собором, будто бы под каждой колонной его прячутся сопла ракеты-носителя. В пасмурном небе картины маячит мультикоптер. Он приближается с дальнего плана: многолучевая звезда, и в каждой вершине по винту, и чем отчетливее рисуется в мозгу, тем точнее на холсте. А какой-то совсем уж разнузданный ум намалевал в окне прямоходящую свинью.
Впрочем, эту проделку музейный цензор мигом затирает.
Творец Данилка, разродившись прогрессивным искусством, утомлен, но счастлив. Жадные глаза и пошлые армированные мозги гостей повелевают умной краской по воздуху. Светский вечер. Элиза, поглаживая соски сквозь платье, словно регуляторы, усиливает выброс феромонов до предела законного. На картине поневоле проступают фаллические символы. В смехе все меньше манерности и все больше дионисийского. Тела гостей взвинчивают выделение тепла в зале на сотни ватт в час, и в дверях появляется полиция. Данилка краснеет и, забрасывая ногу на ногу, поправляет золотую фольгу своей туники.
Лишь эрмитажное венецианское кресло восемнадцатого века своей резной рамой и ажурным фартуком сиденья напоминает: искусство было и есть. Вы просто не туда смотрите.
– Мне пора к доку, – бодро рапортует Андрей Элизе.
Упругой походкой спускается на улицу.
Посадочная площадка ютилась во внутреннем дворе музея.
Стоило только забраться внутрь коптера, как пискнул таймер и из динамиков рванул Андрей-8. Гротеск агрессивный[18].
– Хватит! Рви с ними. Ты устал от церемоний. Ты выходишь на пенсию. Посылай эти обязанности и вступай в новый статус. Ты – волк, ты силен, ты сам по себе. Старость – время ловли акул и гонок по Монте-Карло…
– Выйди, пожалуйста, я дам знать, – попросил Андрей водителя, который опешил от голоса как будто бы раздвоившегося шефа.