В Петербурге будущего есть заповедный уголок, где сохранились «здания» с «чердаками», дань аутентичности. Здесь даже есть правоохранители в виде человеческих тел, они бьют дубинками и надевают наручники, в то время как в цивилизованном мире нарушителя порядка мгновенно воспитывает или наказывает Поле Этики.
Рядом мои друзья – десяток сизых голубей, ленивых и обтрепанных, парочка юрких воробьев; в вентиляционной шахте живет веселая семейка галок. Я рассказываю им свою историю, а они учат меня забиваться в дыры и вить гнезда, чтобы я смог затеряться. Они учат меня летать, чтобы я убрался отсюда, и отчаянно щебечут, когда я падаю и встаю, падаю и встаю, пародия на рожденных летать, и даже младшие из птенцов косятся на меня иногда с испугом, иногда насмешливо, но они за меня, да-да, они за меня горой.
Они кружат надо мной, когда я убегаю от фургонов с агентами, когда не успеваю укрыться, когда скитаюсь по городу, поджимаемый адскими псами; распушенные воробьи и голубоглазые галки все вьются, танцуют вокруг, тревожно пищат, голуби неуклюже семенят, подпрыгивая и курлыча, я бегу вслед за ними, а они за мной, тротуары, мостовые, парки, переулки, мимо серых столбов, которые когда-то были для меня людьми; я несусь, пока не собирается угрожающий вихрь птиц – синицы с желтыми животиками, серые вороны, бурые стрижи, поползни и ласточки, и вся моя славная рать, кажется, упрямо ведет меня туда, где сходятся их магнитное поле и моя петлистая судьба, под нарастающий птичий грай я – колоссальная мягкая игрушка, запутавшаяся в абстрактных декорациях, – срываю куш.
Я нахожу Кэт.
Я узнаю ее, узнаю, несмотря на пролетевшие годы, карапуза-сына, и коляску, и солидного мужа, к которому сразу же проникаюсь ненавистью, ведь на его месте должен быть я. Узнаю ее, невзирая на морщины, располневшую фигуру и чужие взрослые глаза, – высокая и белая Кэт. Окутанный своим крылатым духом, я вращаюсь во времени и понимаю всю ее жизнь насквозь.
Кэт, муж, сыновья.
«Куш, бедный зверь, куш!» – щебечут мои друзья и подмигивают, склонив головы. Теперь они не переживают, что я не могу вить гнезда, и не сожалеют, что я не могу парить.
Я отражаюсь в тысяче птичьих глаз. Я прошу друзей оставить меня.
Прощаюсь и машу им лапой.
Мне будет вас не хватать.
Прежде чем дело пойдет, я расскажу о двух вещах.
Я знаю, как готовить птицу с нуля. Надо выследить мужа моей Кати и умертвить. Он глупый, хоть и богатый. Шатается в одиночку по музейным трущобам, не зная, что надо бояться. Этот старый город Петербург с бесчисленным множеством колодцев, закутков, переулков словно создан для тихого забоя. Раздеть тучное тело, уложить на картон. Пиджак и брюки повесить на выступ водостока, рубашку сложить на мусорный ящик, туфли – к стене. Это огромный солидный мужчина, он замечательно мне подходит. Режем брюхо и грудь: от волосатого пупка до бычьей шеи. Вынимаем змеиный клубок, пузыри с едой и желчью, розовые поршни, остывающий мотор, коричневый раздутый фильтр… Техника разделки костей нас не интересует.
Второе: я помню правильные слова Кати. «Уверенность в себе, позитивный настрой». У нее очень уверенный мужик. Наверняка успешный, многого добился. Он хоть и раскинулся на земле, все равно излучал силу. Я осматриваю края раны, нанесенной осколком стекла. Долго ищу в теле эти качества, признаки «цельной личности», они укрыты не хуже моих потайных молний. Их трудно нащупывать до тех пор, пока не догадаешься взглянуть на лицо. О, теперь, когда я не во власти жар-птицы Ало, я воспринимаю людей не как участников рынка, а как высокоорганизованных животных. Я различаю детали. Все потайные молнии с потрохами выдает лицо: грубость, самодурство, эгоизм. Я ликую: такие черты скрепляют надежнее стальной обшивки.
Раздвигаю края раны и усаживаюсь внутри поудобнее.
Широкие кости таза – мое гнездо. Белеющие ребра – мой панцирь. Я мягок и без усилий укладываюсь в освободившиеся полости. Я тяну свою шею – выше, выше! – как пловец, на издыхании поднимающийся с глубины; я ползу в тугом темном своде, невзначай теребя струны связок; я будто вскидываюсь и возвещаю о рассвете всему миру.
Голова мне впору.
Я открываю его глаза. Я открываю свои глаза.
С непривычки долго щупаю грудь и живот, но я нахожу их – в новом костюме это проще простого – все потайные молнии я нахожу не глядя. И застегиваюсь наглухо. Я поднимаюсь с земли, гол и бледен. Меня пробирает лютый озноб; ноет застуженная спина. В ноздри бьет запах сырости и помойки. Слышу шуршание крыс и эхо автомобильных сигналов. Аутентичный старый город будущего. Меня подташнивает, нутро сводят судороги, впрочем, недолго.
Это все – лучшее, о чем я мог мечтать.
Я облачаюсь в светло-голубую сорочку, вдеваю в манжеты овальные золотые запонки. У меня брюки классического кроя и пиджак цвета индиго на двух пуговицах. Язык пламени в нагрудном кармане – шелковый платок. И рыжие кожаные туфли. Чужой паспорт в кармане? Нет, мой. Надо же: Андрей Каминских, сто сорок шесть лет, женат… Бумажный необязательный документ я ношу, потому что я богат, старомоден и сентиментален.