Костюм сидит безупречно, сердце ровно бьется, ни тени сомнений. Раз мне сто сорок шесть, может быть, и Кэт купила долголетие?
Я взмахиваю руками и возношусь над землей.
Я лечу к тебе, Кэт…
– А это точно его зазноба? – спрашивает Валетов.
– Это прапраправнучка той Кэт, которую он искал, – отвечает Майоров. – Все-таки век минул, пока он в костюме птицы расхаживал.
– И он теперь… внутри другого гражданина, я так понимаю?
– Да.
– А гражданин себя как чувствует?
– Особый случай: он, говоря по-нашему, олигарх. У него все есть, включая любые блага, возможности и депрессию. Думаю, за депрессию как раз отвечает это происшествие. Молодой человек в костюме маскота, который влез внутрь гражданина, – это такая черная дыра, внезапное изменение в психике. Впрочем, нам еще смотреть надо.
– А мы способны любого перевести в маскота? Если эту штучку нельзя убить материально, а только отменить ребрендингом… Выходит, она поможет нам пережить кое-какие климатические и военные вызовы времени?
– Нет. У этого мальчика была выдающаяся глубинная тяга к соблазнам искусственности. Предрасположенность. Такое не каждому дано.
– Быть вещью?
– Быть вещью.
– Тогда, – рассуждает Валетов, – нам нужно найти способ одарить этой тягой любое народонаселение в пределах Аппарата.
– Принято, – отвечает Майоров.
…Раз пять прошел и пошел выводить и петь – звонко, пронзительно, по-гречески о том, что преступления нет, и вступил другой воробушек, и на длящихся пронзительных нотах, по-гречески, они вместе, оттуда с деревьев на лугу жизни за рекою, где бродят мертвые, пели, что смерти нет.
Внучок Андрея Каминских развалился в венецианском кресле. C мягким хрустом тело облепил халат из золотой фольги, в левой руке – будто бы вместо державы – он сжал частотный усилитель короны[12]. Ее мощностей хватило бы и на десять роботизированных рук, причудливо размалевывающих холст, но внучок боялся перетрудиться. Андрей поморщился. Ткнув его локтем, Элиза принялась кивать на фигуры в толпе, окружавшей художника на почтительном расстоянии. На правах родственника устроителя показа Андрей на виртразвертке и без того мог читать досье на гостей. Даже и без прав – мог.
Он принадлежал этому обществу А и А+[13]; одним воздухом дышим.
Только узнавать их не хотелось: скучно! Элиза, разумеется, в курсе, что у «папочки» есть доступ к пришедшим. Более того, любовница могла стримить ему телепатически, от венца к венцу. Но это ей даже в голову не пришло (каламбур!): Элиза обожала сплетничать вслух.
Одутловатое лицо внучка излучало тоску, «анемичную, породисто-питерскую расслабленность» – так стримили акт творения обозреватели светских изданий. Белые ручки лежали на животе, глаза метались под веками. В нескольких шагах от кресла, ближе к музейной стене, стоял холст. Вокруг него четыре трегера, в которых установили манипуляторы. Одна пара оснащена распылителями краски, вторая – комбинированным набором кистей и мастихинов. «Руки» сновали вдоль холста с приглушенным шипением сервоприводов. Пеленой дождя проявлялся, вырастал горизонтальный пейзаж старого Петербурга.
Фотографическая зернистость гранитной набережной; вечно-ветхая штукатурка зданий: бледно-яичная, бежевая, графитовая.
Какая пошлость. Андрей махнул разносчику закусок.
Поморщился опять, и на повторный всплеск эмоций внешний стимуд[14] отреагировал дозой эндорфинов. Но его мимика уже обратила на себя внимание.
«Я ни в грош не ставлю увлечения родни», – ясно ответил зевакам взгляд Каминских. Новый стимуд на запястье был одним из средств доктора Рамы. По договору Андрей не мог отключать его армой, так же как не мог воздействовать личной короной на экстренные службы, пожарную сигнализацию, оповещения полиции.
Стимуд на лечебном курсе Рамы легко пополнил этот ряд вещей.
Еще один ошейник Андрея. Еще один костыль.
– Нас снимают, – шепнула Элиза, – повернись быстрее к холсту.
Это был устаревший жанр живописи – и по теме, по исполнению, и даже по методу трансляции. Художников, телепатически управляющих инструментом, – пруд пруди. Поэтому новаторством нынешней выставки должен был стать контакт зрителя с полотном.
– Спасибо-спасибо, – забормотала Элиза, отбирая у разносчика поднос. – Мы прогуляемся, минуточку-у… – И плечом вытолкала Андрея из залы.
Ей простительна и даже обязательна эта бесцеремонность. У корпоративного жреца и одного из отцов клана Каминских должна быть взбалмошная любовница-юрист. Амплуа одобрено в обществе от B+ и выше. Драматургически подачей личной жизни Каминских в СМИ управляют сценаристы крупного телевещателя. Сейчас разворачивается так называемая арка перемен из четырех секвенций: развод с женой – молодая любовница – проблемы с детьми – экстремальные увлечения.