Доктор Рама настаивал на терапии гротесками. Он проанализировал характер пациента, чей диагноз был «типичные личностные трансформации в условиях нестареющего тела». (Отец Андрея, кстати, изредка звоня из Олимба[21], называл эту болезнь хронической скукой.) Доктор Рама выделил шестнадцать граней личности пациента. Гротескные слепки были исчерпывающе описаны и нахлобучены на нейронную сеть.
Гротески были обучены препираться друг с другом и с оригиналом.
Разговор с самим собой не настолько эффективен. А вот рефлексия, вытащенная из головы в первичную реальность, – побыть накоротке со своими демонами, вживую, – другое дело. Младшие в клане Каминских отрабатывают с гротесками университетские экзамены. Те, что постарше, включают «себяшек» для разбора стрессовых ситуаций. Дочурка Алена, звоня из Дубайска и приглашая на свадьбу, наверняка, прежде чем обратиться к отцу, порепетировала с его гротесками, точнее с худшими из них.
«…Чем дальше, тем менее ты свободен», – думал Андрей.
Тебя имеют все: в копиях, в генах, в памяти, в машинах.
А самые нищие – имеют тебя в СМИ.
Андрей ударил запястьем по штурвалу так, чтоб стимуд расплющило. Но гаджет был механически неуязвим. Андрей включил зеркало и уставился в тяжело дышащее отражение. Вспышка бешенства перехлестнула через пределы гаджета: тот все-таки не успел сработать. Но пиковая нагрузка нервной системы уже скакнула кривой на графике доктора Рамы, и он вызывал пациента по внутренней связи.
Отбой, смуглый умник, иди к черту.
Андрей и так приедет к тебе вечером. Он закрыл глаза и прошептал:
Когда частота дыхания пришла в норму, стартер мультикоптера разблокировался. Но Андрей уже не хотел вести, позвал водителя. В голове не утихало эхо собственных голосов.
Накатывала тошнота.
– Что творится в старом городе?
– Ничего нового, – рапортовал водитель. – Осень, и вдобавок – День Высоких Вероятностей[22]. Я потому и запросил поддержки.
На периферийных датчиках Андрей действительно разглядел два коптера личной службы безопасности. Машины боевой поддержки следовали за гражданским коптером, обеспечивая полное воздушное прикрытие. Транспортный поток держался на безопасном расстоянии от кортежа Каминских.
– Тихий ход и – пониже, – скомандовал Андрей.
Троица аппаратов медленно пошла над узкими улицами. Разбитый асфальт, древние дома, невообразимая грязь: экскременты птиц и упаковка продуктов – запрошенная Минкультом грязь прошлого века. И сотни людей C и ниже в пешем шествии. Казалось, у жителей старого города нет определенной цели. Толпа просто волновалась, вытекала в переулки, сливалась на перекрестках. Начинавшаяся гроза их не отпугивала – наоборот, именно над старым Петербургом тучам дозволено резвиться. Сюда люди идут гулять
На то он и город-музей.
– Что скажешь вон про тех ребят? – указал Андрей.
Виртлинза послушно подчеркнула негативные соцэлементы красным контуром.
Водитель пожал плечами:
– Кортесы-нелегалы, что с них взять. Бесятся, толкаются. Налакались какой-то бурды. Мой «любероид» даже не может определить их страту. Это D?
– Если в D бывают модифицированные, значит, D.
– Скрыть?
Прогулочный коптер Андрея поддерживал на лобовом стекле опцию «дворников». Утилита комфортного обзора социума позволяла стереть из видимости нежелательных людей. Внучок Данилка, включая автопилот, обожал стирать всех и ехать по пустынным улицам. Дочь Алена и целый ряд подобных родственников предпочитали царство грез. Насыщали улицу и фасады домов ванильными творениями поп-культуры.
– Нет. Я хочу видеть их.
Пятеро мужчин и одна деваха выбивались из толпы.
На них не было живого места, и Андрею это нравилось.
– Запрос по камерам. Откуда они идут?
Андрею подали на виртлинзу запись двухчасовой давности. Эта бедовая компания возвращалась с регулярной драки. В старом городе Питере можно было драться как раньше, и они зачем-то повторяли одно памятное побоище. Стенка на стенку – два часа назад одна толпа шла из переулка Гребенщикова, другая с площади Дугина; схлестнулись, побились, кто-то лежит до сих пор… Даже Андрей не помнил, кто это и зачем за них биться…
Важнее – эти люди.
Он был неравнодушен к кортесам-нелегалам, технобунтарям. Они ущербны, ужасны и свободны, насколько может быть свободен живой кортес из D. Шестерка была пьяна вдрызг, в устаревшем смысле слова. Виртлинза увеличила изображение: красные и лиловые пятна на белых щеках. Мутные линзы глазных протезов. Гипертрофированные мышцы под кожаными куртками, а у девахи – бионические протезы рук. Арма выдала оценку: каждый из бедовой компании имел не более пяти процентов оригинальных тканей.
Эта вопиющая конструкторская уродливость привлекла Каминских так, что он прилип к стеклу коптера.
– Толпа боится грозы, редеет. А этим хоть бы что, – пробормотал он.
– Взгляните на макушку того бугая. На него дорожный знак упал!