– Да пиндосы успели первые, это их тема, они и развивают, – хохотнул выверщик. – Но я вам по секрету скажу. Они к нам в Питер приезжали обучать в таком составе: немец, негр-француз и хрен пойми кто. Все мигранты. Пиндосы-то не нация, пиндосы – это бизнес… А вон, кстати, наши несут сканер в подвал, сканер – штатовский, десять лямов.
Валетов усиленно кивал, запоминал цены, ведь деньги важные, но осознать не смог.
Теперь он приветливо машет новому знакомцу, этому бородачу-выверщику. Но тот уже не видит – взял стойку на Клару, замер, только ягодный дым из ноздрей клубится. Клара – это неизменная горячая крановщица с золотой коронкой на верхнем резце. Она плывет в душном мареве, возвещая о себе гудком, отставив назад и приподняв руку с пультом, отчего тяжелая грудь обретает тонус, а за Кларой, над Кларой, уже в расфокусе – прет прирученной горой кран с траверсой о двух крюках на двадцать две тонны. Как тут не залюбоваться? Клара на ремонтах держит марку: духи, марафет, золото. Давление красного ноготка на грибочек регулятора, и ее ручная махина, лязгая на стыках подкрановых рельсов, замедляется. Оранжевая балка траверсы спускается к перфорированной резине гауч-вала, суетятся со стропами монтажники, по-голубиному расперяясь перед Кларой, а она игриво пошлепывает восьмиметровый вал: подниму, еще как подниму.
Мостовой кран удостоверяет реальность груза; присутствие Клары поднимает в астеничном чоповце мужскую особь. Где-то глубоко под пузырями штанин эта особь залеплена холестериновыми бляшками, еле мерцает от недостатка гормонов, сна, жизни… Но могучая Клара вносит свои поправки в слабую половую конституцию, и Валетов сглатывает и смотрит под ноги… Опять она… Края плитки не должны резать ботинки, идем по целикам, минуем ее скорее… Крановщица отвлекает от порядка куда сильнее татарок с эротических календарей Набережночелнинского кранового завода и немок Wurth – эти-то всюду у инженеров развешаны.
Обойти, прочь, шесть метров, еще шесть…
Чоповец доходит до каландра.
Здесь бумажному полотну, зажатому между нагретых стальных и керамических валов, положено обретать глянцевитость. Но тут видится Валетову уборщица, из новеньких. Светло-синий блузон, волна ромашкового жидкого мыла, уже разлитого по уборным. Рядом двое монтажников примеряются рулеткой к опоре шаберной балки, конструкция симметричная, где верх, где низ – не поймешь: «Та?» – «Не та». – «Это шестьдесят восьмая или восемьдесят девятая? Не втыкаю». – «Номер, по ходу, спутали, к шестьдесят восьмой не подходит». – «А по-моему, та». Девушка протирает пультовую стойку тряпицей, да так задорно, что ягодицы колышутся под свободными брюками. «Та, – повторяет эхом Валетов, – она нам подходит…» В этой тряске женского тела под грохот производства, внутри влажности банного разврата, опять на Валетова находят странные мысли.
Он вдруг сует руку в карман, как бы хватая одну из мыслей, не видит в ней порядка и отпускает. Но одновременно он хватает своего мультяшного динозаврика. И вот сжав его в кулаке – рубчатый хвост, трехпалые лапки, – сжав как оберег и не различая, рука пульсирует или все-таки игрушка, Валетов пробует уборщицу взглядом и вдруг находит, что ягодицы уже над ним не властны. Как и женственная разница между шириной таза и узостью плеч, как эта тонкая шея, слева и справа от которой кокетливые косички из-под самой простенькой строительной каски, и трогательная, требующая внимания, выпуклость седьмого позвонка. Сжать крепче своего зубастика в кармане. Теперь общая форма уборщицы и половые частности Валетова не берут, нет. Пульт каландра вытерт, идея женщины пропала – осталась видимость, и пошла видимость с веником к бакам отходов, там стружка впитала грязь, пора убирать. Но все-таки это «она нам подходит» бьется эхом в голове…
Порядок, выдыхает Валетов.
Оберег на месте, ладонь в отметинах. Дальше, дальше…
Входит в кабинет мастера смены, не здоровается рукопожатием – кивает. Так повелось, что руки жмут работники комбината между собой, а ЧОП – это другая каста, вы с вертухаями бы здоровались? – вот и нет, этим достаточно кивнуть, без обид.